– Гляди! – Марфа ткнула пальцем в сторону поля. – Ирка идет, одна всегда, гордая такая! В магазине вчера я была, так она там тоже – пришла, стоит, молчит, зыркает по углам, как воровка.
– Господи! Ну, чего ты все за ней следишь, – Игнатий отложил топорище, которое никак не хотело прилаживаться к обуху, все застревало в узкой проушине. Мужик тихо поругивался, то и дело сбивая назойливых комаров, что так и норовили залепить глаза и впиться в голые по локоть руки. – Живет баба, и живет. Тебе-то что? Приехала, не шумит, работает, сына растит. Нет, опять тебе все не так!
– Да, не так! Ишь, ты! – Марфа всплеснула руками. – Мужа нет, ребенок неизвестно от кого, нелюдимая, зверем смотрит, а ты ее защищаешь!
– А чего она мне – аккуратная, не крикливая, в отличие от некоторых! – тут он смерил жену взглядом. – А уж до ее сердечных дел и характера мне, извини, Марфуша, дела ну никакого нет! Это ваше бабьё – языками чесать все горазды, а картошка, поди, в печке истомилась. А?..
Марфа поджала губы, обиженно глядя на мужа, шлепнула по своей полной, обвисшей щеке, прогоняя надоедливого комара, и поднялась по ступенькам на крыльцо.
– Картошка… Все бы брюхо набить! А что гулящая рядом поселилась, так это тебе плевать.
И ушла в избу, еще что-то бубня себе под нос…
… Ирина появилась в Вороновке месяц назад. Председатель сам привел ее в пустующий дом, что стоял аккурат рядом с Марфиным, помог открыть заржавевший замок, потом пригнал людей, чтобы залатали крышу, подправили печь.
Деревенские сразу насторожились, не ссыльная ли какая, не больная ли? Откуда приехала, почему одна? Поползли по деревеньке слухи, поскакали догадки резвыми блошками, не давая покоя уставшим от работы и летнего зноя жителям.
– И чего ж он об ней так печется, председатель-то наш? Вон, и картошки ей мешков пять подогнал, и избу хорошую отдал! Не говорил, кто она такая? – Марфа все приставала с расспросами к мужу.
– Нет, не говорил. Сказал только, что одинокая эта Ирина, определит ее на работу в коровники. Велел нам, как соседям, помогать на первых порах.
– Больно нам она там нужна! – Марфа покачала головой. – Совсем Иван Иванович умом двинулся. Кого приютил? Зачем?..
– Марфуш, ты бы сходила, познакомилась, подружились бы все же. По-соседски, по–бабьи. Да и Насте дружок будет, сын ее.
– И не подумаю! И ты к ней не ходи, боюсь я за тебя, Игнатьюшка, вон, глаза у нее какие, говорят, да я и сама видела вчера – как два угля, черные, страшные, околдует, уведет. Ты у меня мужчина видный, доверчивый! – она погладила мужа по плечам, провела рукой по растрепанным волосам. – И Настасье скажу, чтоб с этими, – тут Марфа кивнула на соседнюю избу, – не здоровкалась. Надо будет разузнать, откуда такая к нам принцесса явилась, не нравится она мне!
– Опять ревнуешь? Ох, душишь ты меня, Марфа! Уж сколько лет живем, а ты все ревнуешь. Я ж кроме тебя и ни на кого не смотрю, глаза опускаю! Надоело, ей-богу! Мне уж не двадцать семь лет! – Игнатий вздохнул, то ли сожалея о своей молодости, то ли о том, сколько девок он упустил, женившись наспех на Марфе. – В общем так, завтра сходишь, познакомишься, узнай, мож, помочь чем.
– Но, Игнатушка! Я…
– Пойдешь, я сказал!
Он ударил кулаком по столу, вскочил и вышел, хлопнув дверью. На крыльце зазвенело, покатившись по ступенькам, ведро, что Марфа, растяпа, бросила под ногами.
– Ну, завелся! Бабник! Ну, за что мне такое наказание?! За что?! У всех мужья как мужья, а мой любую юбку распробовать желает! – женщина сокрушенно вздохнула и, сев на лавку, закрыла глаза.
…На следующий день, помня, что наказал муж, да и по собственному любопытству, Марфа улучила момент, когда Ирина была дома, и пришла знакомиться.
– Можно? – женщина зашла в избу, постучала ради приличия о дверной косяк кулачками и уставилась на сидящую за столом Ирину. Та, обернувшись на звук чужого голоса, что-то спрятала под скатертью, то ли картинку, то ли фотографию, быстро встала и смерила Марфу взглядом.
– Я не звала гостей, уходите!
– Но я просто познакомиться пришла! Вот, медку принесла, нашего, с пасеки. Попробуйте! А меня Марфой Денисовной зовут… Живем рядом, а ни одним словом еще не перемолвились, – Марфа скользила взглядом по стенам, по незатейливому убранству новой жилички. – А вы, я смотрю, без приданого к нам, ну, если не считать ребенка…
Гостья все искала фото Ириного мужа, в рамочке, чуть выцветшее и с пятнышками передержанной пленки. Такой портрет Игнатия висел у Марфы в избе на почетном месте. Мать строго наказывала Марфе почитать мужа, ноги его мыть и воду ту пить. Марфа почитала, а еще больше боялась, что уйдет он к другой, позарится на стройные, упругие тела, на длинные косы и бросит ее, свою Марфушку, откажется от раздобревшей, расплывшейся после беременностей жены. У Марфы ведь могло бы быть пятеро детишек, но родить живой она смогла только Настю, теперь не чаяла в ней души, берегла и баловала, расплатившись за других своей красотой...
Ирина указала рукой на дверь.
– Идите к себе домой, Марфа Денисовна, мне ничего не нужно от вас, да и вам от меня никакого проку!
– Так ведь… Я и с мужем хотела с вашим познакомиться. Мы тут затеяли навес пристроить к дому, помог бы ваш супруг. Он, кстати, когда приедет?
– Вы не поняли? Я сказала уходите! – Ирина наступала на гостью, оттесняя ее к дверям. – Оставьте меня в покое!
– Ну, раз так, – обиделась женщина. – Тогда имей в виду, злыдня, не останешься ты здесь, выживем мы тебя! Поняла? Что мы тебе такого сделали? Что смотришь на всех волком? Грех большой на тебе, ой, грех! Уезжай, пока не поздно!
Марфа холодно оглядела соседку с головы до ног, усмехнулась и вышла, плюхнув банку с медом на ступеньку крыльца...
…Деревенские, шепчась и пожимая плечами, потихоньку приглядывались к новенькой – чем живет, какие песни поет, как работает.
А Ирина молчала, буркнет приветствие, поправит фартук и к коровам, как будто с ними ей лучше, будто понимают они больше, чем женщины, что сидят рядом и сцеживают теплое, желтовато–белое, пахнущее сливочными, нежными полднями и сочными луговыми травами молоко.
– Ирочка, – баба Агафья села рядом с новой работницей на скамейку, расправила юбку, сняла с головы платок, позволив ветерку растрепать собранные в пучок седые, совсем белые, волосы. – А сына твоего как зовут? – начала она разговор. – Красивый, статный такой парень вырос, в отца пошел? – Агафья улыбнулась, но, поймав на себе строгий, холодный, колючий, как репейник, взгляд доярки, притихла.
– Петром зовут, – коротко ответила Ирина, потом встала и быстро ушла, забыв на траве косынку.
– Ирочка! Ира, платочек–то! Ладно, потом занесу, – решила женщина…
…Ирина быстро шла по тропинке. Вот сейчас придет домой и всыплет Петьке, сколько раз говорила, чтобы дома сидел, а он по деревне шатается!
Женщина распахнула калитку, окинула взглядом двор.
– Петр! – позвала она. – Петя, а ну подойди!
Сын выскочил из сарая, радостный, с горящими глазами и перепачканными черным машинным маслом руками.
– Мама! Мама, смотри, я велосипед нашел! Смотри, какой! – Петька схватил мать за руку и потащил внутрь старенького, скривившегося на один бок, сарайчика. Прохладный полумрак, пронизанный ниточками искрящихся паутинок, пах плесенью, старым зерном и краской.
– Петя, мне нужно с тобой поговорить!
– Подожди, мама! Вот он, помоги вытащить, я один не могу!
– Мам, а как ты думаешь, он ездит? А? А как на папин похож! – Петя уже вытаскивал велосипед из сарая во двор.
– Петя, не нужно. Оставь! Прекрати немедленно! – Ира схватила сына за руку и развернула к себе. – Не трогай здесь ничего, это все чужое, не смей прикасаться!
– Но, мама! Дядя Иван мне разрешил, он сказал, что можно! Ну, что ты, мама! Знаешь, я вот ружье еще тут нашел, – Петя вдруг побледнел, – на папино похоже…
Ира обернулась и всмотревшись в полумрак, увидела прислоненное к стене оружие. Черный ствол, отполированный чьими–то прикосновениями приклад, потрепанный кожаный ремешок.
Женщина зажала рот рукой и, вцепившись в плечо сына, погнала его в дом.
Захлопнув дверь, женщина прижала Петра к стене и, пристально глядя ему в глаза, прошептала:
– Никогда! Больше никогда, слышишь, ты не возьмешь в руки ружье! Не смей даже думать о нем.
– Но, мама! Почему, мама? Ты не доверяешь мне, ты все еще думаешь… – он часто задышал, краснея и хмурясь. – Я ни при чем! Я же сказал, что это не я! Почему ты мне не веришь?! – Петя вырвался и теперь, сжав кулаки, зло смотрел на мать. – Я уже взрослый, хватит указывать мне, что делать!
Ира не стала дальше слушать его, она просто хватила парня по щеке своей тяжелой, натруженной ладонью.
– Тебе всю жизнь жить с тем, что ты сделал, и мне с этим жить…
Петя покачнулся, чуть не упал, но устоял. Из глаз его лились слезы, но он не станет плакать, нет! Отец никогда не плакал, и Петька не будет!
–Я ненавижу тебя! – прошептал он. – Я…
Он оттолкнул мать и выбежал во двор, рванул за калитку и помчал по дороге. Слезы, пыль, снова слезы – всё вперемешку, всё по лицу, а в голове одна мысль: « Папа! Забери меня к себе, папа...» …
…Марфа, сидя на своем крыльце, смотрела вслед убегающему пареньку, ждала, когда Ирина позовет его обратно, было интересно, что там у них произошло, потом заметила, как по тропинке идет муж. Ссутулившийся, лохматый, в грязных сапогах и выпростанной из брюк рубашке. Марфа махнула ему рукой, но мужчина даже не обратил на нее внимания. Он, толкнув калитку, зашел в Ирине во двор, потоптался у крыльца, потом уверенно поднялся и постучал в дверь.
Марфа покраснела, хотела, было, окликнуть мужа, но потом передумала.
Она осторожно прокралась вдоль забора и остановилась напротив распахнутого в соседней избе окна, прислушалась. Ветер полоскал легкие, ситцевые занавески, срывал лепестки со стоящей на подоконнике герани.
– Да, кто там? Уходите, я никого не жду! – услышала она расстроенный Ирин голос.
–Извините, Ирина Андреевна! – ответил хрипловато Игнатий.
– Уж и по отчеству величает! – с досадой подумала Марфа. – Ну, шустрый, дорожку протаптывает! Чуть новая молодка рядом, он тут как тут!
–Ирина Андреевна, я тут вам платочек принес. Обронили вы, бабка Агафья передала. Захворала она, а то б сама принесла.
Марфа услышала, как Ира быстро прошагала по горнице и открыла дверь.
– Платок? Спасибо, – Ирин голос был едва слышен за треском кузнечиков. – А теперь уходите.
– Ира! Ну, нельзя ж так, Ирина Андреевна! – Игнатий развел руками, бросив пьяный, грустный взгляд на женщину. – Ну, что ж вы нас за врагов всех держите! Аль, провинились перед вами чем? Да вроде не успели еще!.. Не обижали, вон, дом хороший отдали, бревнышко к бревнышку… И за какие–такие заслуги, Ирочка, вам такую избу, а? – Игнатию было обидно, что женщина гонит его, доброго, отзывчивого мужика, что когда-то строил эту избу для друга, тракториста Мишки. Тот надумал жениться, спешили к свадьбе успеть хоромы ребятам отгрохать… Да только канули в небытие Михаил с невестой, сгинув на затонувшем пароме пять лет назад… – У нас таких не любят, Ирина Андреевна!
– Уходите, оставьте меня в покое! Дайте пожить спокойно! А какие мы? Какие? Что вы все в душу лезете?! Идите домой, вы пьяный, грязный! Противно с вами разговаривать! Сын скоро придет, не надо вам с ним встречаться!
Она быстро отдернула руку незваного гостя от дверного косяка и захлопнула дверь.
Игнатий еще постоял, раскачиваясь и глядя перед собой, потом развернулся и уставился на волнующееся мелкой рябью поле. По нему плыла, то и дело захлебываясь и прячась в волнах бурлящего разнотравья, чья-то фигурка.
Это Петька бежал по полю, мял ногами спелые колоски, вытирая рукавом злые, горячие слезы. Трава колола голые ноги, царапала тонкую кожу на руках, но ему уже было все равно. Петр устал – устал от матери, что всегда холодно смотрит на него, устал от того, что у них нет дома, от того, что слухи, как гадюки, так и норовят доползти до их очередного убежища, устал бояться.
Разбив палец на ноге о камень, Петя упал и тихо завыл, царапая землю руками. Слезы текли и текли по его щекам, но легче не становилось. Он уже много раз плакал, звал отца и ревел, стараясь отпоить, унять жгучую боль в сердце. Но не получалось. Отец больше не снился ему, не приходил, тихий, родной, чтобы посидеть на краешке кровати, видимо, забыл и своего Петю, и мамку… Ладно, папа не любил, когда Петя хнычет, всегда одергивал его, значит, и сейчас надо успокоиться! Надо пойти к матери, надо попросить прощения… Не знамо, за что, но так надо…
…Игнатий спустился с Ирининого крыльца и потопал к своей калитке. В ветках старого дуба, что вырос здесь когда–то давно, затрещали, забились чьи–то крылья, посыпались вниз пожухлые листья. Мужчина задрал голову вверх, прислушался, кивнул своим мыслям и пошел дальше.
– И где же ты был так долго? – встретила его у порога жена. – Опять по невестам болтаешься! Был где, я спрашиваю? – она, разозленная мужниным молчанием, ударила в плечо, Игнатий перехватил ее руку, больно сжал и прошептал: «Отстань, я знакомиться ходил к соседке! Косынку она обронила, я отнес!»
– Ах, косынку! – перед глазами все поплыло, залилось красным цветом и затрепетало, словно в костре. – Не ты ли ее и сорвал! Я говорила, чтоб не смотрел даже на Ирину эту?! Говорила? Конечно. Одинокая, красивая, молодая! Ты себя в руках никогда не держал! Ой, Игнатушка, да сколько ж можно! – Марфа заголосила, хватаясь за голову и утапливая распухшие пальцы в волосы. – Ты же мне обещал!
Игнатий тяжело сел на стул, уронил голову на руки, что-то промямлил и тут же уснул. Марфа растерянно замолчала.
–Мама, да он пьяный, оставь его! – Настасья махнула рукой. – Проспится, тогда все расскажет. А я этого парня, Петра, на речке видела. Красивенький такой! – заулыбалась девушка.
– Иди спать ложись! – одернула ее Марфа. – А от них, – она показала рукой в окно, на горящие в избе Ирины окна, – тоже держись подальше. Что-то тут нечисто – от людей прячутся, рычат, чуть подойдешь к ним, как волки, ей–богу. Видать, крепко согрешила эта Ирка, вот и погнали ее из родного дома. У нас осела, черная душонка, прячется, нору свою бережет!
Настя пожала плечами и ушла спать…
…– Мам, ты прости меня, ну, ты же моя самая любимая, самая единственная! – Петя держал руки матери и шептал, как когда-то шептал ей отец. – Мама! Почему ты веришь им, но не мне?..
Ира только качала головой и гладила сына по чуть кудрявым, мягким волосам. Петр был очень похож на отца, особенно голосом, от этого было еще больнее…
– Петя, он больше мне не снится, понимаешь, – прошептала вдруг Ирина. – Дом наш снится, деревня, бабушка твоя снится, а он – нет. Я зову его, а он…
Женщина, прижавшись к Петиному плечу, всхлипнула, застонала.
– Он, наверное, устал, мама! – прошептал Петр. – Он устал, и мы…
Ира закивала, обнимая сына…
___________
… Двое мужчин, осторожно ступая по усыпанному иголками мху, шли вглубь леса. Ружья торчали впереди черными, отполированными стволами, мешки с провизией чуть оттягивали напряженные плечи. Охотники прислушались.
– Лёня, ты давай с этого края обходи, а я с того. Если побежит, стреляй, не думай, я сориентируюсь! – Никита быстро махнул рукой вправо, заметив, что Петя, сын Леонида, как и договаривались, идет следом, прячась от отца.
– Опасно, а ну, как в тебя попаду?! – Леонид покачал головой. – Давай уж вместе!
– Нет, прошляпим добычу, мужики засмеют! – нахмурился Никита. – Иди, все хорошо будет!
Лёня, еще немного подумав, махнул рукой в знак согласия и нырнул в заросли малины.
Никита, довольно кивнув и приготовив ружье, ушел влево, слившись с густыми зарослями орешника. Утренний лес еще спал, потонув в дремоте тумана, замерев, ни единой веточкой не позволяя себе нарушить безмолвие этого часа. Роса тяжелыми, холодными каплями падала на траву, стекала по стеблям и пропадала, отпаивая землю, расцвечивая травы в изумрудно–еловые оттенки.
Это утро было прекрасным, как все в жизни Леонида – добрая и ласковая жена, Ирочка, почти уже совсем взрослый сын, Петр. Тот все просился на охоту, но Лёня не взял его, отчего-то побоялся. Зря, наверное…
Леонид краем глаза видел, как движется в орешнике фигура друга, как тот аккуратно раздвигает ветки, ища глазами кабана. Зверь был здесь, где-то совсем рядом, но никак не давался охотникам…
Вдруг птица, испуганно пискнув, взвилась у Никиты из-под ног, мужчина вздрогнул.
Тишина леса взорвалась звонким, раскатистым звуком выстрела. Никита замер, слушая, как в малиннике застонал его товарищ…
А еще он увидел глаза мальчишки, Лёнькиного сына, что с испугом смотрели на охотника.
– Петя! Иди сюда, Петя! – ласково сказал Никита, подзывая парня к себе. – Ты зачем отца застрелил?
Петр в ужасе отбросил ружье.
– Я не…
– Как же так, а, Петя?..
Мужчина подошел совсем близко, почти вплотную к остолбеневшему пареньку, а потом наступила чернота…