Село Луговое стояло словно под охраной тополиной рати.
Со всех сторон его окружали стройные и высокие деревья. Никто уже не помнил, когда они впервые появились здесь и как стали такими могучими великанами.
Но редкий человек, приехавший в село по делам или в гости, мог сдержать восхищённый возглас. Не рады деревьям были разве что несчастные аллергики, да ещё Андрей.
- У-у-у, вымахали! – уронил мужчина с досадой, пролетая по тополиной аллее на своём «жигулёнке».
«И что он всё время ворчит? – в сотый раз за день спросила себя Люся, жена Андрея, как птичка, приютившаяся на заднем сиденье среди вещей и провианта».
Женщина в очередной раз наткнулась взглядом на эти «тюки» и вздохнула с недоумением: едут, вроде, на пару дней, так зачем же муж потребовал взять с собой столько городской одежды, да ещё и доставал через знакомых дефицитную провизию для гостинцев?
Его мать, кажется, уже ничем не удивить, совсем плохая стала. Не перед братом же рисоваться, родные всё-таки люди…
Но не ей учить Андрея, пусть поступает так, как считает нужным, он умнее и лучше всё знает!
А летний день за окнами машины блистал, красовался и горел. Солнце сверкало на омытых утренним дождём тополиных листьях, отливая всеми красками самоцветного спектра.
Пух прибило немного, и он смирно лежал по обочинам дороги, но, потревоженный проезжающей машиной, мигом взлетел в воздух и закружился, завьюжился по её следу.
«Словно снег в декабре, - подумала Люся, поймав на ладонь одну из пушинок, влетевшую в приоткрытое окошко».
- А-а-ай, да брось ты эту ... ! – муж явно был на взводе, а потому женщина просто стряхнула пушинку с ладони и опустила взгляд.
«Пустоцветы они, совсем как я! Скоро уж тридцать лет мне, а ему сорок, а деток так и нет у нас с Андрюшей!»
Машина резко затормозила у калитки нового деревянного дома.
Андрей с досадой оглядел его, но не признать достоинств он не мог. Среди стареньких и тесных домишек Лугового выделялся он своей простой деревенской красотой.
Сразу можно было сказать, что живут здесь люди хозяйственные и рачительные, но всё же не лишённые вкуса и фантазии.
Словно в ответ на эти мысли, на крыльце появились брат Борис и его жена Зина.
У дома на скамейке сидели Лёша и Леночка пятнадцати годов от роду. Борис, сдвинув на бок кепку, смотрел на младшего брата с верхней ступеньки.
Зина, наряженная словно на праздник, а всё-таки хозяйственная и деловитая, красовалась в своём ситцевом голубом платье, которое так шло к её васильковым глазам и светлым волосам.
- Приехал, братишка! Рады, рады вам, хоть и повод не радостный! – забасил Борис, сходя с крыльца.
- Как мать, Борис? – спросил Андрей с нажимом. – Встречать не выйдет?
- Куда там встречать, - грустно ответила Зина, - боимся на шаг отойти, на десять минут оставить. Совсем как дитя Прасковья Фёдоровна стала!
Из машины неловко показалась Люся, ухватившая часть многочисленных пожитков своими тонкими слабыми руками.
- Ой-ой, ну что же ты, Людочка, давай помогу! Борис, не стой! – Зина мигом подхватила своей сильной крепкой рукой Людину поклажу.
Андрей зыркнул на жену: и всё-то она не ко времени делает, и так неловко!
Разобрав пожитки, вошли в дом, перекусить и отдохнуть с дороги.
Лёша и Лена остались на улице, одетые в новые городские футболки, они смеялись и по очереди откусывали от связки баранок, которую дядя Андрей ради смеха надел сразу на обе их шеи.
День они, словно сговорившись, о делах и не поминали. Люся с упоением говорила с детьми, Андрей помогал Борису по хозяйству с мужской работой, Зина хлопотала по дому.
Они даже сходили на озеро, но вода в этом году никак не желала нагреваться. Неласковое выдалось лето, переменчивое. То жара за тридцать градусов, то дождик моросит, словно осенью.
Но вечером второго дня, аккурат перед ужином, разговор их неизбежно перешёл к насущным проблемам. Не для того ведь Андрей со своей Люсей из города прикатили. Проблему решать надо!
- И что теперь? Как будем поступать? – задрав кепку, чесал затылок Борис.
- А что всё-таки с матерью? Неужто нет надежды? – спросил вдруг Андрей почти жалобно. – Не хотелось бы мне, чтобы мы при живой хозяйке вот так распоряжались её жильём, нашим родным домом, а, Борис?
Брат и его жена с недоумением и даже недовольством взглянули на него. Но Зина смекнула первой: Андрея не было здесь, когда Прасковья Фёдоровна начала сильно болеть.
Не он видел первые проявления деменции, когда женщина путала имена и забывала, сколько ей лет. Не он замечал с тревогой, как она теряет зрение, натыкаясь на разные предметы, которые всякий раз необъяснимо и досадно оказывались на её пути. Не он наблюдал день за днём, как слабеют её ноги, отказываясь служить.
Но Прасковья Фёдоровна и без их помощи с каждым днём уходила всё дальше от сына и невестки.
Нет, они не сдались сразу и без боя! Забрали женщину к себе, возили по врачам и добились очереди на операции. И вот в середине весны подлечили ногу, потом заставили видеть правый глаз.
Теперь очередь за левым, да вот только доживёт ли свекровь до третьей операции, это никому не известно. Ведь деменция прогрессирует с каждым днём.
Зина как медсестра это видела, хоть и не хотела верить. Но в этой сморщенной оболочке с каждой минутой было всё меньше Прасковьи Фёдоровны, её мужественной и сильной духом свекрови.
Женщины, которая рано овдовела, но всё-таки сумела поставить на ноги двоих сыновей. Которая приняла её, Зину, 18-летнюю невестку без кола и двора, но зато с животом, в свой дом, и ни разу ничем не попрекнула.
Теперь она, если её выпустить во двор, ковыряет палкой в песочнице или, того хуже, пугает соседских детей, окликая их громко и протяжно:
- Андрей, Бориска! Домой, уши накручу!
Современные дети не понимают грубоватой нежности и проявлений величайшей любви через такую шуточную угрозу.
В фантазиях свекрови ей то десять лет, то тридцать, но мозг никак не желает признать действительность, с которой она всю жизнь справлялась с завидной стойкостью.
Жизнь прошла, её мальчики стали мужчинами, и всё сложилось, может, не так, как хотелось, но уже окончательно и бесповоротно!
Повисла неловкая пауза. Люде, примостившейся в уголке и чистившей картошку, очень захотелось подойти и обнять мужа. Но она побоялась.
Не сказал ни слова и Борис. Что тут скажешь? Брат не понимает, его здесь слишком долго не было.
Зина только подбирала слова, когда Прасковья Фёдоровна сама «ответила» на вопрос сына.
Откашлявшись на своей постели, она подозвала внука и внучку и, гладя их по головам приговаривала: «Бориска, Андрейка, сынишки мои… Нет вашего папки больше, нет». И заплакала скупыми старческими слезами.
- Тогда дом продавать надо, пока он рушиться не начал, а то стоит уже полгода пустой! – Андрей встал и начал ходить по комнате. – Я помогу подготовить документы. А кому предложить его? Кто возьмёт? А, Зина?
- Так молодежи много у нас, и с детками, а дома худые, надо поспрашивать! – хлопоча с ужином, ответила Зина.
«Какая красивая женщина, - подумал Андрей, - чего только в Борьке она нашла? И грамотная, и видная, не то что вот, Люся его».
Андрей с неудовольствием глянул на Люсю, которую едва можно было разглядеть в её уголке с ножом и картошкой.
«Сидит как мышь! Столько нарядов из города привёз, чтобы она ни в чём не знала недостатка, а жена всё ходит во вчерашней кофте и юбке. Всё прячется в угол, зачем-то выбирает себе самую грязную и непритязательную работу».
Продолжая с досадой смотреть на жену, Андрей продолжил говорить с Зиной:
- Вы спросите, пожалуйста, завтра! Может, кто и захочет купить. Дом-то хороший, крепкий и просторный! А документы я подготовлю…
Скрипнули половицы. В комнату вошла мать обоих мужчин. Шамкая ртом, осторожно присела на стул, оглядела всех присутствующих недоверчиво зрячим глазом.
Снова запутавшись во времени, Прасковья воображала, похоже, что пришла на вокзал.
- Эй, парень, скоро поезд до Поперечного пойдёт? – искренне веря в сказанное, она посмотрела на старшего сына.
Борис, качнул головой, взял портсигар и вышел в сенцы.
- Зина, уложите маму, пожалуйста! – Андрей поспешил вслед за братом.
Мужчины сидели возле дома на лавочке. Им обоим было не до разговоров, каждый думал о своём, но расходиться в разные стороны не хотелось.
Словно в детстве, когда они по упрямству, бывало, что-то не поделят, но не в силах дольше быть порознь, сядут рядом и продолжают дуться.
А всё-таки вместе! А вместе всё легче, даже помириться… Давно у них не было такого обоюдного и сложного чувства.
Борис курил, а Андрей молча смотрел куда-то вдаль. Кажется, совсем ещё недавно и он пятнадцатилетним парнем жил в этой деревне. Вот эти ненавистные тополя на взгорье у реки, будь они неладны!
А ведь когда-то Андрей любил вид этих стройных и могучих деревьев. Там он подолгу бродил в одиночестве, там впервые встретил красивую светловолосую девушку.
Это была Зина, супруга Бориса, которую Андрей мечтал назвать своей женой.
Он вспомнил их первый и последний вечер. Она долго смеялась, отрясая тополиный пух со своего белого платья, когда Андрей признался ей в чувствах, такая невинная и чистая, такая прекрасная в его глазах, словно ангел.
Тогда Андрей, конечно, не знал, что восемнадцатилетняя девушка беременна от Бориса. Он не понимал, что она нашла в нем тогда, не понял и до сих пор. И её звонкий смех ещё долго и очень больно отзывался в его сердце, даже когда мужчина, придавленный чужим счастьем, сбежал в город учиться.
Андрей снова взглянул на брата и покачал головой своим невесёлым мыслям…
- А что это за Поперечное то? – вдруг спросил Андрей.
- Да село, где отца тогда на мельнице придавило… Не помнишь? – ответил Борис небрежно.
- Нет, малой я был ещё, - словно оправдываясь, торопливо отозвался младший брат.
Тополиный пух перекатывался у них под ногами, словно снег, выпавший в начале июля. Андрей набрал его в ладонь и хотел дунуть, отпустить на свободу. Но вдруг сжал кулак, спрессовал пушинки в плотно свалянный комок и с досадой бросил его на землю.
Люся подошла к окну и взглянула на затылок мужа. На воротнике у него лежали крошечные нежные пушинки. Совсем как в том декабре, когда они впервые встретились на катке.
Её будущий муж тогда уже оканчивал университет. А она была столичная девчонка, успевала и в библиотеку, и в кино, и строить глазки симпатичным парням.