На днях известное британское издание The Economist выпустило публикацию с громким заголовком: «Путин теряет контроль над Россией». Причем её автором назван якобы высокопоставленный чиновник из российского правительства. Главная мысль публикации сводится к тому, что «каждый новый шаг Путина, направленный на сохранение власти, лишь ускоряет процесс распада».
По словам автора, речь идет пока не о конкретных политических событиях, а о трудноуловимом ощущении, которое постепенно распространяется среди элит. Все больше представителей власти, региональных администраций и крупного бизнеса начинают воспринимать происходящее как процесс, вышедший из-под полного контроля Кремля. Символом этих перемен стало даже изменение речи чиновников: они почти перестали употреблять слова «мы» и «наше», когда говорят о действиях государства.
Еще сравнительно недавно представители системы говорили о происходящем как об общем деле. Несмотря на сомнения, тревогу или недовольство, конфликт с Украиной воспринимался ими как коллективная история, частью которой являлись все. В публичных формулировках звучало общее «мы»: «мы участвуем», «мы переживаем», «нам нужно завершение». Сейчас же тональность изменилась кардинально. Все чаще вооруженный конфликт с соседями называют исключительно «его» проектом, дистанцируясь от решений Кремля. Это уже не «общая повестка», не «наша стратегия» и не коллективная ответственность.
Многие решения президента внутри элит начинают характеризовать как непонятные и лишенные логики. Более того, удивление вызывает уже сам факт того, что ключевые решения по-прежнему концентрируются вокруг одного человека. Важен даже не уровень поддержки власти, а изменение самого восприятия будущего. Если раньше политические и экономические прогнозы строились вокруг того, что предпримет Путин, то теперь все чаще обсуждается сценарий, при котором события будут развиваться независимо от него.
При этом подобные настроения вовсе не означают готовности к открытому бунту. Авторитарные режимы способны существовать очень долго благодаря страху, привычке и жесткому контролю. Государство по-прежнему сохраняет мощный репрессивный аппарат и монополию на применение силы. Однако, как утверждает автор, власть постепенно теряет нечто не менее важное — способность формировать образ будущего и навязывать обществу цель.
Ранее у российской системы, несмотря на многочисленные противоречия, все же существовал определенный проект развития. В разные годы обществу предлагали идеи «восстановления государственности», превращения страны в энергетическую сверхдержаву или курса на модернизацию. Даже если эти концепции вызывали споры, они создавали ощущение направления движения. Затем курс резко сменился на жесткий консерватизм, конфронтацию с Западом и военную мобилизацию.
По мнению автора, главная ирония ситуации состоит в том, что изначально CBO задумывалась как способ укрепления власти и сохранения политической конструкции, выстроенной Путиным за десятилетия. Но именно этот конфликт впервые заставил многих россиян представить будущее, в котором нынешнего президента уже не будет. Причиной подобных перемен он считает совокупность сразу нескольких факторов.
Первым фактором стала цена военного конфликта, которая продолжает расти. Изначально предполагалось, что операция будет победоносной и мгновенной: в ней участвует относительно небольшое число людей, получающих за это финансовые бонусы, тогда как основная масса населения живет привычной жизнью. Однако по мере затягивания конфликта эта схема перестала работать. CBO постепенно начала затрагивать практически все сферы экономики и повседневности.
Последствия стали ощущаться все сильнее: ускорение инфляции, увеличение налоговой нагрузки, ухудшение состояния инфраструктуры, рост числа запретов и усиление цензуры. При этом населению не предлагают никакой внятной цели или позитивного образа будущего. Общество вынуждено оплачивать последствия конфликта на национальном уровне, не понимая, ради чего именно несутся эти издержки.
Второй причиной автор называет изменение настроений внутри элит. После санкций и международной изоляции значительная часть обеспеченных слоев и крупного бизнеса была вынуждена вернуть капиталы и активы в Россию. Ранее их интересы защищались западной правовой системой: конфликты решались через международные суды, офшоры и арбитражи. Теперь же все приходится урегулировать внутри страны, где независимые институты фактически не раьотают.
На этом фоне резко вырос запрос на понятные правила игры. По мере ускорения передела собственности вопрос гарантий становится для элит особенно болезненным. За последние годы, как отмечает автор, активы на триллионы рублей были изъяты, национализированы либо переданы людям, приближенным к президенту. Масштабы этого процесса сравниваются с крупнейшим перераспределением собственности со времен приватизации девяностых годов.
При этом речь идет вовсе не о внезапной любви элит к демократии или либеральным ценностям. Даже лояльные власти представители бизнеса просто хотят существования механизмов, которые позволяли бы предсказуемо решать конфликты и защищать собственность. Отсутствие таких гарантий усиливает внутреннюю нервозность системы.
Третьим фактором автор считает изменение глобальной политической среды, в формировании которой сама Россия сыграла заметную роль. Москва рассчитывала стать архитектором нового мирового порядка, однако на практике оказалась скорее катализатором общемирового кризиса. Вооруженный конфликт в соседней стране лишь ускорил процессы политической нестабильности на Западе, рост популистских движений и разочарование в глобализации.
Однако возникший мир оказался далеко не таким, каким его, возможно, представляли в Кремле. Если раньше Россия могла эффективно использовать международные правила и противоречия в своих интересах, то теперь сами эти правила стремительно размываются. Европейские страны сокращают зависимость от российского газа, роль Москвы в международных институтах теряет прежний вес, а постоянные ядерные угрозы подрывают прежнюю систему глобальной безопасности.
По мнению автора, парадокс заключается в том, что разрушение прежнего мирового порядка ослабляет и саму Россию. Когда исчезают устойчивые международные механизмы, страна теряет те преимущества, которые раньше позволяли ей влиять на мировую политику значительно сильнее своих экономических возможностей.
Одновременно внутри страны развивается глубокий кризис идентичности. На протяжении многих десятилетий Россия так или иначе определяла себя через сравнение с Европой и Западом — догоняя их, споря с ними или противопоставляя себя им. Теперь эта привычная система координат постепенно разрушается. Запад переживает собственные внутренние кризисы, а потому исчезает привычный внешний ориентир, относительно которого можно было строить российскую модель развития.
Автор подчеркивает, что проблема носит не столько идеологический, сколько структурный характер. Стране требуется собственный внутренний источник смысла и долгосрочная стратегия развития. Однако действующая власть, по его мнению, не способна предложить обществу подобную концепцию.
Четвертым фактором названа усиливающаяся идеологизация и рост государственного контроля без какого-либо позитивного содержания. Прежняя негласная договоренность между обществом и государством фактически разрушена. Раньше гражданам предлагали относительную свободу частной жизни в обмен на политическую пассивность. Система обеспечивала определенный уровень комфорта, потребления и стабильности.
Теперь же, как считает автор, власть все чаще предлагает обществу лишь ограничения, давление и цензуру. Особенно заметно это проявляется в сфере интернета и информационного пространства. Однако главная проблема заключается даже не в жесткости контроля, а в отсутствии внятной цели.
Любая идеология обычно предполагает представление о будущем, ради которого граждане готовы терпеть трудности и ограничения. В нынешней ситуации, утверждает автор, от людей требуют дисциплины и лояльности, не объясняя, ради какого результата это необходимо. Даже многие технократы, долгие годы участвовавшие в строительстве существующей системы, больше не испытывают прежнего оптимизма.
В совокупности все эти процессы формируют ситуацию, которую в шахматах называют цугцвангом — положением, при котором любой следующий ход лишь ухудшает позицию игрока. По мнению автора, нынешняя система способна сохраняться до тех пор, пока Путин остается у власти. Однако каждая новая попытка укрепить ее парадоксальным образом лишь ускоряет внутреннее истощение конструкции.
В качестве реакции Кремль, вероятно, может усилить репрессии, ужесточить контроль или даже пойти на новые конфликты. Но, как утверждается в статье, подобные шаги уже не способны восстановить утраченную связь между властью и представлением о будущем. Они могут лишь сделать неизбежный разрыв более болезненным, напряженным и опасным для страны.
Дорогие друзья. С каждым днем откровенно говорить на злободневные темы становится все труднее. Заинтересованные люди старательно «закручивают кран» тем авторам, кто еще пытается говорить правду. Почему — думаем, объяснять, наверное, не надо. Наш канал держится на голом энтузиазме, поэтому, если кто-то посчитает возможным для себя оказать ему помощь, будем очень благодарны. Помочь очень просто — достаточно просто нажать на кнопку «Поддержать» в правом углу и внести любую неразорительную для вас сумму.