С Валечкой мы познакомились в шапито, куда она приехала в гости к своей подруге Устинье. И с первой же минуты эта девочка словно пришлась мне по сердцу. Особенно завораживали ее глаза — они горели, как две яркие искорки, когда она приходила смотреть наши репетиции.
Однажды на дне рождения Устиньи я спросила: «Может, хочешь попробовать джигитовку?» В ее взгляде тут же вспыхнул такой неподдельный восторг, что скрывать радость было просто невозможно: «Конечно, да»! Я давно мечтала, но мне страшно.», — ответила Валя.
Уже на следующий день она сидела на коне, и по тому, как светилось ее лицо, было видно: это ее стихия. Цирк – это ее стихия, ведь именно тут человек не ограничивается в одном жанре, настоящий любитель своего дела – ему свойственно многое. По крайне мере, так нас учили в ГУЦЭИ.
Мы подружились, несмотря на разницу в возрасте, — по духу мы оказались удивительно близки. Когда мне Ната предложила вести колонку «Цирк глазами джигитки», где я должна была изначально рассказывать и о лошадях, и об истории джигитовки, и о мастерах конного жанра. Я сразу поняла: нельзя ограничиваться только лошадьми и историей джигитовки, ведь наш цирковой мир так велик. Это не только традиции, это еще и новые имена. И не рассказать о Валентине Емелиной, юной дрессировщице из цирковой династии, было бы несправедливо.
Наше интервью читайте ниже.
С уважением, Инга Гамхиташвили.
P.S. Все статьи моей колонки читайте ЗДЕСЬ.
— Ты говоришь, что ты «воспитательница собачек в третьем поколении». Расскажи про самую первую цирковую историю, которую услышала от родных — ту, которая тебя по-настоящему зацепила и дала понять: это моё.
— Мама рассказывала, что мне был всего месяц, когда я уже «работала» за кулисами. Пока она выступала в манеже, я была у ассистентов. Стоило маме уйти — я тут же начинала плакать: есть хотелось. Как только она заканчивала репризу, тут же забегала за кулисы, ей меня быстро передавали — я поем, и она снова мчалась в манеж. Так что запах цирка я, можно сказать, впитала с первых дней жизни!
— Расскажи о себе. О своей семье.
— Всё началось с дедушки — Петра Алексеевича Простецова, народного артиста России. Он жил в Баку и сначала работал в зоопарке. Как-то подобрал на улице дворняжек и потихоньку их обучал. Он еще дрессировал пони — в общем, пробовал работать с самыми разными животными. Потом придумал показывать зрителям небольшой номер с собачками прямо в зоопарке — и это выстрелило! Его заметили и позвали в цирк.
Сначала дедушка собирал собак разных пород, а потом остановился на кипенно‑белых пуделях — с ними и стал делать номер. В итоге в его выступлении участвовало сразу сорок животных.
Мама, Ирина Петровна Простецова, росла прямо в этой цирковой атмосфере. Уже в 14 лет дедушка поставил ей номер с обезьянками, а позже она стала работать ещё и с хулахупами. Мама — и дрессировщица, и клоунесса: ее обезьянки делали очень сложные трюки — сальто крутили, ходили на передних лапах…
Потом она познакомилась с папой, Алексеем Александровичем Емелиным. Папа — выпускник циркового училища, учился на клоуна. Вместе с мамой они сделали номер в жанре клоунады, а потом уехали работать в Японию. Вот такая у нас настоящая цирковая династия!
— Ты много лет жила в Америке — и теперь снова здесь, на Родине. Если сравнивать цирковую среду там и здесь — что ты забрала из американского опыта и вплела в свои номера с Боссом, Троем и Клермонтом, а от чего, наоборот, сознательно отказалась, потому что «у нас это не про это»?
— По моим ощущениям, в Америке дрессура более непринужденная — там делают упор на дружбу с животным, на их взаимодействие, а не на кучу трюков. А в России мы любим масштаб: тумбы, кольца, разный реквизит… И за счет этого получаются, на мой взгляд, более зрелищные и сложные номера — в них своя особая красота.
— «Рождённые в опилках» — красивое выражение. А что в нём для тебя самое настоящее: запах опилок, ритм репетиций с детства или чувство, что ты всегда среди своих?
— Для меня самое настоящее в этом выражении — чувство, что я всегда среди своих. Опилки, репетиции, запах манежа — это фон, а главное — люди и животные, с которыми я росла и которые стали моей семьей. Я всегда помогала родителям: кормила, ухаживала, была на всех репетициях.
— Тебе семнадцать — и ты уже отвечаешь за артистов-собак. Какой момент был самым «взрослым» в твоей работе, когда ты вдруг поняла: тут шутки кончились, всё по-настоящему?
— Самый взрослый момент случился, когда пришлось уехать из дома и всё делать самой. Представь: вдруг заболеешь — а рядом ни мамы, ни папы, вообще никого. И ты сама себе и доктор, и повар, и сиделка: греешь воду для чая, мечешься между градусником и кастрюлей, уговариваешь себя: «Ну еще чуть‑чуть, надо встать, надо собраться…» А потом смотришь в зеркало — и понимаешь: надо стереть с лица эту усталость, натянуть улыбку, вдохнуть поглубже. И выйти на манеж такой свежей, красивой, собранной, будто день прошел как по маслу. Чтобы зритель ни о чем не догадался, чтобы видел только легкость и блеск в глазах. Вот это и есть настоящая ответственность. Тогда-то я поняла, что всё уже иначе.
— Босс, Трой, Клермонт — у них у всех свои характеры. Расскажи про один смешной или упрямый эпизод, когда собака будто бы сказала: «Нет, сегодня я не буду работать». И что ты сделала?
— Пока я, слава Богу, не замечала у них такого. Они относятся к нашей работе, как к игре. Им всё нравится.
— Дрессировка — это про строгость или про доверие?
— Мне кажется, дрессура — это вообще не про строгость или доверие. Тут важнее дисциплина и постоянство. Всё решает подход: как ты репетируешь, насколько серьезно относишься к каждому трюку. Это ведь не разовая история: сегодня потренировался, не получилось — и руки опустились. Так не работает! Нужно понемногу, но каждый день: чуть‑чуть повторили, закрепили. Иначе животному станет скучно — и какой там трюк, ему уже вообще ничего делать не хочется. Тут терпение и системность решают всё.
— Как ты понимаешь, что собака устала или нервничает перед выступлением?
— Собака, как и человек, запросто может нервничать перед выходом на манеж. И они правда очень серьезно к этому относятся — будто понимают: у них своя ответственность, свой кусок работы. Причем они и мое волнение считывают. Вот Клермонт, например, если перенервничает — сразу зевать начинает. У собак это такая фишка: зевота — это их способ сбросить напряжение.
— В цирке много суеверий. Есть ли у тебя и твоих собак какая-то маленькая традиция перед выходом в манеж?
«Спиной к манежу не сидеть», так как зрителя не будет. А у меня с собачками своя традиция: перед выходом обязательно расцелую всех троих, скажу: «Ну, всё, поехали!» — и вперед, с Боссом в манеж!
— Если бы тебе нужно было объяснить человеку, который никогда не был в цирке, что такое «настоящая связь с животным» в манеже, — какой пример ты бы привела из своей работы?
— Это не объяснить словами, это надо чувствовать. Когда ты уже в работе, всё держится на ощущениях: читаешь собачек по взгляду, по малейшему настроению. Всё настолько отработано, что даже если в азарте заиграешься со зрителями и вдруг забудешь, какой элемент дальше, — собачки сами напомнят. Они как будто чувствуют этот порыв и вовремя подают сигнал.
— Как выглядит твой обычный день в цирке от утра до финального поклона?
— День начинается с утренней прогулки — сразу настраивает на нужный лад. Потом идем в цирк. Сначала занимаюсь собачками: чищу, купаю, привожу в порядок — для меня это не рутина, а часть нашей связи. Только после этого крашусь сама. Дальше — проверка реквизита: тут без компромиссов, все должно быть идеально: чисто, красиво, ничего не сломано. Перед выходом ещё раз гуляю с собаками — чтобы в манеже они чувствовали себя спокойно и работали задорно, с огоньком.
— Что самое сложное в работе с тремя собаками сразу? Это как дирижировать оркестром или как быть капитаном команды, где у каждого свой темп?
— Иногда кажется, что для этой работы нужны еще пара глаз — ведь надо держать в фокусе сразу трех собак. В номере они настоящие профессионалы: спокойные, собранные, все идет как по нотам. А на репетиции, почувствовав свободу, они вдруг разлетаются по манежу, будто ветер подхватил. И ты кружишься по арене, стараясь никого не потерять из виду.
— Бывают ли у собак «творческие разногласия» на репетиции? Как ты их миришь и возвращаешь к работе?
— Никаких разногласий на репетициях у них не бывает — я для них вожак, и этот статус не обсуждается. Стоит только строго сказать «нельзя», даже если кто-то начал ворчать, — и сразу мир: лижутся, мирятся, потом дружно ложатся. У нас в коллективе конфликты решаются за пару секунд.
— Ты из цирковой семьи. Было ли когда-нибудь желание попробовать что-то совсем не цирковое — и что тебя каждый раз возвращает под купол?
— Когда‑то я мечтала стать ветеринаром, но потом поняла: мое место — в цирке. Это лучшая работа для творческого человека: ты сам строишь свой график, делаешь то, что по душе, и у тебя есть полная свобода самовыражения.
— Расскажи про самый неожиданный комплимент или вопрос от зрителя после выступления. Тот, который запомнился.
— Долгое время я сомневалась в себе — казалось, что мне не хватает артистизма. А когда мне сказали, что я такая же артистичная, как мама, это стало для меня настоящим подарком. Такой комплимент очень много значит для меня.
— Если бы ты могла пригласить на манеж любую историческую личность (актера, режиссера), кто бы это был и о чем бы ты с ним поговорила?
— Мне так не хватает дедушки — я бы очень хотела просто с ним поговорить. Премьера моего номера случилась ровно в годовщину его смерти: он ушёл 22-ого марта, а я впервые вышла самостоятельно ровно через год, тоже 22-ого марта. Я бы рассказала ему про собачек, про то, как всё складывается, узнала бы у него про его секреты работы. Уверена, он бы мной гордился — ведь когда его не стало, я ещё не работала в цирке сама. Иногда так хочется, чтобы он просто был рядом.
— Как ты придумываешь новые элементы? Это рождается на репетиции случайно, или ты сначала видишь картинку в голове, а потом учишь собак?
— Чаще всего трюки рождаются просто из наблюдений. Вот Клермонт — он такой прыгучий, прямо летит! Трой здорово стоит на задних лапах, а Босс — настоящий помощник: ему только дай что-нибудь понести, он тут как тут. Я смотрю, к чему у каждой собаки есть природные данные, и отталкиваюсь от этого. Бывает, они сами «предлагают» трюк — нужно только вовремя заметить, поймать этот момент, похвалить, закрепить. В этом и есть наша магия: мы не навязываем, а раскрываем то, что у них уже есть. Я выстраиваю номера, опираясь на эти сильные стороны.
— Есть ли в твоем арсенале трюк, который ты пока не показываешь публике? Расскажи про него – но так, чтобы зритель захотел прийти и увидеть его вживую.
— У нас есть несколько фирменных трюков со скакалкой. И Босс, и Клермонт умеют с ней работать: Босс держит скакалку в зубах, я держу другой конец, а Клермонт в это время прыгает. Ещё любим делать проход по манежу — все вместе, со скакалкой, это всегда очень динамично смотрится. А прямо сейчас Клермонт осваивает сальто — пока тренируемся, как только будет уверенное исполнение, обязательно выпустим в номер. Ждем готовности!
— Что ты чувствуешь за минуту до открытия дверей для зрителей? Опиши это состояние в трех словах – или в одном образе?
— Честно? Перед выходом — жуткое волнение, но вместе с ним приходит и полная собранность. В этот момент сразу понимаешь: пора сосредоточиться, скоро в манеж. Настроение перед работой всегда хорошее, но без собранности никак: нужно быстро и четко вливаться в процесс, чувствовать ритм номера.
— Если бы цирк был фильмом, какой жанр это был бы: драма, комедия, приключенческое кино или фэнтези? И какую сцену ты бы сняла первой?
— Историю в жанре приключения и семейной комедии. Первая сцена: артист или ведущий выходит на манеж со спины, приветствует зал. А сразу после — резкий монтаж в закулисье: как готовят реквизит, как кипит жизнь артистов. Этот контраст и будет задавать тон всей истории.
— Представь, что у твоих собак есть свои социальные сети. Напиши от лица Босса, Троя и Клермонта по одному короткому посту: что бы они рассказали о тебе как о дрессировщице? Можно по предложению.
— Босс бы точно сказал, что я их просто обожаю — и это правда: я их вечно зацеловываю! Они всегда ждут репетиций, потому что для них это в первую очередь игра, и я тоже обожаю эти моменты. Трой бы сказал: «Это просто моя мать», Клермонт — то же самое. А с Боссом у нас скорее партнёрские отношения, мы как друзья и напарники: у нас именно рабочие, очень слаженные отношения.
— Ожидается ли прибавление в номере? Может еще несколько собачек или других животных в одном номере?
— Я подумываю пополнить нашу цирковую семью: хочу взять еще двух собак. Одну — маленького черно‑белого папильона (это континентальный той‑спаниель, если по‑научному). А вторую — большую, вроде Босса: бордер‑колли. Хочется, чтобы у нас было еще больше энергии и новых трюков!
— Если бы ты могла дать один совет девочке, которая мечтает работать с животными в цирке, — что бы это было? Не про технику, а про внутреннее состояние.
— Я бы так сказала ей: «Всё как-то само приходит в свое время, без спешки. Да, говорят, что успех любит скорость, но в дрессуре так не работает. Тут важно наблюдать, присматриваться, ловить нюансы. Нужно стараться бывать на репетициях у других дрессировщиков — просто проситься и смотреть, впитывать. Главное, чтобы был живой интерес и эта самая искорка внутри: без нее ничего не получится
— Как ты справляешься с волнением перед премьерой? Есть ли какая-то фраза, которую ты повторяешь себе, или какой-то жест, который помогает собраться?
— Со временем перестаешь так сильно нервничать перед премьерой: когда они случаются каждые полгода, а то и каждый месяц из‑за переездов из города в город, к этому просто привыкаешь. Конечно, многое зависит от контракта и графика. Самое сложное — довериться команде: униформистам, звуку, свету. Я всегда очень собрана перед работой и стараюсь не подавать вида собакам — им важно чувствовать уверенность. Знаю точно: мои собаки отработают на сто процентов, а вот тут уже всё зависит от слаженности всей команды. Перед выходом я будто надеваю маску: лицо — камень, полная собранность. А потом влетаешь в манеж — и тут же приходит совсем другое состояние души, будто включается другая энергия
— Ты делаешь цирк живым. А что для тебя значит «живой цирк»? Это энергия зала, непредсказуемость момента, дыхание собаки рядом – или что-то еще?
— Наверное, самое ценное в нашей работе — это живые эмоции зрителей. В зале сидит не меньше 500 человек, и ты представляешь: все они одновременно смеются, умиляются, снимают на телефоны… А в конце — аплодисменты. Ради этого и работаешь. И знаешь, бывает, перед номером стоишь с хромой ногой, со всеми этими синяками и ушибами. Но только выходишь в манеж — и боль будто исчезает сама собой. Всё смывает адреналин, и остаётся только энергия зала.
— Ты столько времени живешь в ритме репетиций и выступлений – а есть ли у тебя одна большая мечта, ради которой хочется выходить на манеж снова и снова? И живет ли она прямо здесь, под куполом цирка, или выходит за его пределы?
— Очень хочу возродить номер с пуделями, который, когда‑то создавали мой дедушка и родители. Хочется снова видеть на манеже большую группу собак — и, конечно, мечтаю, когда‑нибудь получить звание народного артиста, как мой дед.
Может, когда‑нибудь открою свою гостиницу для животных. Чтобы люди, уезжая, могли спокойно оставить питомца: я бы его приютила, погуляла, позанималась дрессировкой. И они точно знали бы — с ним всё будет в порядке. Я ведь сама понимаю, каково это — доверить своего любимца кому‑то другому. Тут важно не просто присматривать, а по‑настоящему заботиться.
Когда выходишь на манеж, накрывает настоящая эйфория — я будто наполняюсь какой-то другой энергией. Если работаешь всего два раза в неделю — по субботам или воскресеньям, — эти дни ждешь так сильно, что они становятся главными в неделе. Я во всем доверяю Богу и стараюсь не заглядывать далеко вперед: если начинать строить планы на годы, сразу приходит тревога, начинаешь себя накручивать.
Пусть мечты сбываются, но пусть это происходит шаг за шагом. Может, однажды я выйду замуж, и муж скажет: «Не работай». А я пока просто живу сегодняшним днём и люблю то, что делаю. Делаю то, что люблю.