Блогеру-фотографу выпадает уникальный шанс: провести ночь в новом, модном микрорайоне на окраине города, который позиционируется рекламщиками, как выбор молодых и прогрессивных. И эта ночь изменит его жизнь.
Ах, да: кроме него, в эту ночь в "Матрешках" пока еще нет ни одного жильца. По крайней мере — из людей...
Начало здесь:
***
«Мммм… массажный душ - это вещь, дамы и господа! Смоет ВСЁ!»
Леха замер, подставив лицо щекотным струйкам. Блаженно улыбался, словно со стороны и с высоты, наблюдая за лениво текущими мыслями: «…жаль, что Славка вернется только через три дня... здорово было бы обновлять все вместе... и вообще — романтично было бы внести её на руках в их первый, по-настоящему свой, дом…»
Приятные мысли застопорились, начали сбиваться в затор, цепляясь за невидимое препятствие. Лешка озадаченно нахмурился, пытаясь понять причину. Что-то изменилось. А, вот оно — сбился ритм в музыке падающей воды. Он вынырнул из-под струй и прислушался. Два голоса (женский и мужской) о чем-то яростно спорили.
«Вот нифига себе! Столько понтов и такая слышимость! Флагманское здание комплекса, повышенной комфортности, мммля! Если еще и с клятвенно обещанным утеплением выдвинутой из фасада квартиры так же налажали — им со Славкой пахать и пахать, чтобы довести до ума семейное гнездышко…» — Лешка раздраженно закрыл кран… и почувствовал, как мокрые волосы на голове приподнимаются попугайским гребнем.
Шептались прямо за дверью санузла! И, похоже, что не только шептались: что-то шаркнуло, кажется — прямо по двери, мягко, но решительно толкнулось в нее, потом возня стала непрерывной… и закончилась смачным, увесистым шлепком.
Парень замер, остро ощущая беззащитность своей голой тушки, отделенной от неведомой хрени только полупрозрачными стенами душевой кабины и довольно хлипкой дверью. Минута, еще, еще одна… тишина.
Богатое воображение и нервы, в который раз, сыграли с ним недобрую шутку. Он шумно выдохнул, поймал взглядом свои руки, непроизвольно сложенные под животом в защитном жесте. Внутренний голос ехидно хихикнул и проговорил: «И вот мы ещё обижаемся на критику мужского центра управления мышлением. В опасности логичнее бы голову прикрыть, не? Вот чисто академически интересно: как ты собираешься воспользоваться своим сокровищем, если тебе сейчас голову откусят?» Лешка хмыкнул в ответ и открыл запотевшую дверцу.
Сознание не успело отследить его хлесткое приземление и довольно шустрое перемещение на заднице в дальний угол. Еще с полминуты Лешка продолжал интенсивно отталкиваться пятками, в попытке интегрироваться в стену. Потом обреченно затих, подтянул худые колени к подбородку, сжал в паху сейф-скорлупку из ладоней и выпучил глаза на раковину с высоким смесителем.
На раковине сидела, скрестив ноги в плотных чулках до середины бедра в широкую черно-зеленую полоску, медленно покачивая миниатюрной ступней в мягком ботиночке, невысокая женщина лет пятидесяти с дерзким макияжем. Она подмигнула парню, одновременно выдув и тут же звонко лопнув огромный пузырь из розовой жвачки. Леша громко икнул и сделал еще одну попытку врасти в спасительную стену. Женщина цокнула языком, закатив глаза, глубоко вздохнула и легко спрыгнула со своего «трона». Поправила коротенькую юбочку в крупную складку, перекинула вперед и расправила длинные хвосты из медных волос, высоко схваченных большими бантами позади пушистых кошачьих ушек. Леха икнул еще раз и впервые, после открытия дверцы кабины, моргнул.
Великовозрастная некомими мягко рассмеялась, шагнула в его сторону и протянула маленькую ладошку, не то здороваясь, не то собираясь помочь ему подняться. Парень отрицательно помотал головой, крепко зажмурился и тут же снова вытаращил на нее глаза.
— Давай знакомиться, жилец, раз уж так получилось, — насмешливый голос снова поднял дыбом мокрую растрепанную шевелюру. «Блин… блин-блинский… Это уже к психиатру… Офигенный сюрприз Славке на новоселье…»
— Эй! Не тупи! Я не злая. Давай руку, — она тряхнула протянутой ладошкой и нетерпеливо дернула ушками, — не дрейфь! Домаха я, ну... это, как Домовой, только девочка, — и она кокетливо поправила густую челку.
— Нееее, — тихо проблеял Леша и махнул перед лицом рукой, слабо надеясь, что морок может рассеяться.
— Ой, всё! — она бросила ему махровое полотенце и прикрыла ладонью глаза, — Не смотрю, не смотрю, не смотрю.
Постукивая зубами и не сводя глаз с… да, хрен её знает — с кого, хозяин квартиры неуклюже встал, трясущимися руками обмотал бедра мягкой тканью и обреченно шагнул из кабины.
***
— Вот, так мы тут и остались. Старшие до сих пор обижаются, на письма не отвечают. Мы уже и перестали зазря голубей гонять. Так, с праздниками поздравляем. Для вежливости и вообще — сообщить, что не пропали.
— То есть: проблема отцов и детей и у нечис… эмм… — замялся Лешка, глянув на Домаху, сидящую напротив него на широком подоконнике и неторопливо отхлебывающую молоко из крышки термоса, — как вас называть-то правильно, чтобы не обидно?
— Мы — домашние духи. Помощники и хранители, так-то, — Домаха вскинула зелёные глаза из-под рыжей челки и снова опустила их к недопитому молоку, — хотя… не все, конечно. Нас —молодежи — остались три компании. С нашими и с шалопаями я тебя познакомлю. Они все нормальные... ну… могут дел натворить сначала, на эмоциях. Вон, Баннику пришлось трепку задать, чтобы научился по-доброму знакомиться, раз уж решил от старых устоев отказаться и со стариками не ушел. А то ошпарить мог и это — еще по-божески. Нет, он, вообще-то, даже полезный. Если с ним дружно жить. Порядок поддерживает в бане… в ванной, то есть. Состирнуть забытое может; проследит, чтобы не ударился, не поскользнулся никто из домашних. А вот с Букачкой, Пустодомкой да Злыднями лучше и не знакомиться. Мы их пока на подземную парковку выгнали, когда свет тебе налаживали после их пакости. Обидели-и-ись, планы реванша строят, поганцы…
— Слушай… а ты сможешь вот это всё Славке рассказать, когда она приедет?
— Не хочешь сам говорить, боишься: не поверит и решит, что с ума сошел?— Рыжая наклонила голову набок и лукаво прищурила глаза. Но быстро посерьезнела и вздохнула: — Да и не надо ей про нас знать. По правилам, мы не должны людям на глаза показываться, разве что — в опасности. Помогать, охранять, но на глаза не лезть. Мы и так поперек всех традиций попёрли, остались ждать новых жильцов, когда снесли строители деревню с погостом. Старшие-то шибко обиделись, решили оставить вас, пришлых, наедине с… — она махнула головой в сторону окна, — Ну, а мы решили, что не вы же избы да кресты с землей сровняли. Не вам и отвечать.
В короткую паузу вклинилось ненатуральное покашливание из ванной. Домаха усмехнулась и прошептала Алексею: — Пошли знакомиться. Уж очень он хочет, на самом деле, остаться здесь. Характер просто… сложный. Научили с детства, что негоже в бане по ночам и праздникам мыться, вот ему и сложно перестроиться. Но он справится, я обещаю! — она спрыгнула с подоконника, дернула за руку собеседника, жестом показывая наклониться к ней поближе. Заговорщицки сощурилась, по-кошачьи прижала ушки и едва слышно прошелестела возле его виска: — И ты, это… радуй его иногда чем-нибудь. Он черный хлеб очень любит. И русский рок.
— Вот, я же говорила! Принимай работу.
Лешка обвел глазами санузел: идеальная чистота, ни брызг, ни следов пара на стенках душевой кабины, ни брошенных им на полу носков. Зато: тонкий травянисто-цветочный запах в воздухе и букетик ромашек на раковине в немного мятом (но старательно расправленном) картонном стаканчике.
— Банни-и-ик! — пропела Домаха, накручивая медный локон на палец, прислушалась и произнесла строже: — Банник, выходи.
Откуда-то сбоку к раковине приставными шагами придвинулся невысокий, чуть выше метра ростом, насупленный старичок в мешковатой одежде, с косматой седой бородой и такой же шевелюрой. Молча вынул одну руку из-за спины и протянул Алексею его носки: выстиранные, высушенные и, кажется, даже выглаженные.
— Ух ты! Спасибо, дружище! — парень взял носки и протянул открытую правую ладонь. — Давай знакомиться: Алексей, Леха, Лекса, как больше нравится.
Старичок откашлялся, аккуратно вложил в протянутую руку свою ладошку, маленькую и крепкую, шмыгнул носом и тихо буркнул, не поднимая глаз: — Банник… я.
Леха слегка сжал и тряхнул лапку нового знакомого, отчего тихо звякнула цепочка, намотанная на запястье старичка вместе с тонким кожаным шнурком: — Мир? Только ты не пугай меня так больше, а то я тут тебе работы чуть не наделал, пару-тройку куч.
Банник поднял, наконец, глаза на человека, внимательно посмотрел и согласно кивнул. Кажется, даже улыбнулся где-то там, в кудлатой бороде. Быстро нырнул в свой карман свободной рукой, что-то вложил в человеческую ладонь, двумя ручками сжал ее в кулак и исчез.
Лекса разжал кулак и недоуменно посмотрел на металлический советский рубль. Домаха тоже заглянула в ладонь, округлила глаза и рот, быстро приложила палец к губам и потащила его за руку на балкон. Плотно прикрыв стеклянную дверь, она горячо зашептала, крепко держа Лешку за пуговицу на джинсовой рубашке: — Парень, это просто бомба! Сколько живу, ни разу не слышала даже, чтобы Банник по своей воле человеку неразменный рубль отдал. У него же всегда та-аки-и-ие квесты! Нет, я понимаю, что девайс давно не обновлялся и ценности практической для тебя не имеет, но сам ФАКТ! Ты его не теряй, не продавай и не дари никому. Покопаемся со временем, обновим и будет работать, как надо. Фух, кому скажи — не поверят… Ладно, — она отпустила, наконец, пуговицу, подтянула черно-зеленый чулок и подтолкнула парня к двери, — ложись спать, хватит с тебя впечатлений на сегодня.
— Да, мне ещё видос…
— Утром, всё утром. Сейчас ложишься спать, спишь ровно до того времени, которое сам себе назначишь, встанешь бодрый, свежий и всё намеченное делаешь вот так, — Домаха звонко щелкнула пальцами с фисташковыми ногтями. — Спать-то где собирался, переселенец? Ни подушки, ни одеяла.
— Да я с квартирной хозяйкой поцапался по телефону. Схватил самое важное, закинул кота к знакомым, а сам сюда. Не переживай, у меня пенка с собой, не привыкать.
— Пенка?
— Ну… Это такой коврик пористый, с фольгой, даже на земле спать не холодно.
— Показывай, — Домовая по-хозяйски шагнула в комнату и оглянулась, — где?
Лекса послушно размотал скатку, расправил ее на полу.
— Не влезешь, — безапелляционно заявила Домаха и строго сдвинула тонкие брови.
— Чё это я не влезу? Сто раз на ней спал.
— Ложись!
— Да я…
— Ложись, говорю, — мягкий голос начал наливаться металлом.
— Ладно, ладно, смотри, — он быстро вытянулся во весь рост на пенке, закинул руки под голову, — видишь? Отлично вле…заааю… — смачный зевок чуть не вывихнул челюсть.
Пенка под спиной была поразительно мягкой; яркий электрический свет начал стремительно смягчаться, до теплого, приглушенного, как на исходе его любимого вечернего «золотого часа»; веки все тяжелее было держать открытыми. Вот они сомкнулись раз, другой… и навалилась темнота, сквозь которую тихий, удаляющийся голос промурлыкал смутно знакомое: «Почему ты не спишь? Спи, тебе говорят…»
***
Продолжение следует...
