В пятнадцать, с огромными по-пустому блестящими глазами, короткими пшеничными кудряшками и бездумным обожанием на лице, Со́льфи выглядела, как глупый щенок. Спустя десять лет ничего не поменялось.
– Хира?
Картинно прижатые к дрожащим губам ладони, одеяние «доброй деревенской вёльвы» – цветистый бюнад, вышитый по оторочкам золотыми рунами, – невыносимое благоухание фиалок и сирени. Запах окутывал Сольфи, как рассветные цвета ее одежды – лавандовый, персиковый, белый…
Хира вздохнула. Ножовно-тупое раздражение, столько лет спавшее мертвым сном, снова поднимало голову.
– Хира, это правда ты?
– Какого ответа ты от меня ждёшь? Дай пройти.
Сольфи послушно отступила внутрь маленькой хитты, такой же сахарно-приветливой, как она сама. На резном деревянном столе вышитая цветами скатерть, на скамейках разбросаны подушки с бахромой, по чисто выскобленным стенам и сушеным травам под потолком плавали радужные блики от ловца солнца, подвешенного под самый верх окна. Хира стянула с себя пропитавшийся противной моросью плащ и кинула на вешалку. Ворот рубашки душил, густой запах цветов – тоже.
– Где ты была? Я думала… – Голос Сольфи надломился тем жалким, тонким образом, который Хира всю юность не могла терпеть. – Я думала, ты м-мертва. Мама знает?
– Помолчи, Лиисфоль ради. И не плачь. Я и так устала.
– Да-да, прости, – Сольфи вытерла слезы. – Тебе… Тебе поставить чаю?
– Да. И басту́ растопи. И сменную одежду найди мне какую-нибудь, какую не жалко.
Сольфи замялась, дернулась неловко в сторону, в другую и наконец вышла через задний вход. Сквозь приоткрывшуюся дверь мелькнули высокие ирисы в закатном солнце и бревенчатый угол басту, которую Хира заприметила еще при подъеме. Мысль о горячей воде и паре грела больше воссоединения с сестрой. Вечера были туманные и зябкие, и, несмотря на теплый плащ, Хира всегда промерзала насквозь. Она устало опустилась на низенькую скамеечку у двери и принялась расшнуровывать сапоги. Ее одежда, грубая и жестко прагматичная, и сама она, точно такая же, в светлой хитте Сольфи были совершенно не к месту. Она оперлась затылком о стену, закрыла уставшие глаза, утихомиривая головную боль, и протяжно вздохнула. Мышцы ныли. От света за веками было рыже. В ушах шумела кровь…
– Хира?
Голос пробился как сквозь вату, но она все равно услышала в нем слезы. Обернулась, с трудом открыв глаза, и подняла брови.
– Все, м-можешь идти. Я оставила в предбаннике одежду.
Хира промычала что-то в ответ и тяжело поднялась. Сольфи отступила на шаг, прижав руки к груди, когда она прошла мимо, словно Хира была духом. Или первым лучом рассвета.
***
Пар легонько обжигал ноздри, оседал на коже, мешаясь с пóтом, и завивал концы длинных волос в крупные кольца. Пахло горячим влажным деревом и хвоей – как Хире нравилось. Сольфи всегда больше любила цветы. Уставшее за недели дороги тело растекалось по деревянной скамье. Найти сестрицу было непросто – слухи говорили про северный берег, но где именно Сольфи обосновалась, никто не мог сказать. Ну, теперь это не было важно. Хира успела перебраться на верхнюю скамейку и лежала, закинув ноги на стену, а жар пробирался все глубже, неустанный и ласковый, облизывал кости, которые за годы как пронизало льдом. Голова прошла. Хира почти всерьез раздумывала задремать, хоть идея и была ужасная. В дверь постучали.
– Что?
– Ты долго. – Хира не ответила. Повисла пауза. – Я боялась…
– Все нормально.
Снова пауза. Хира почти видела, как Сольфи сглатывает и набирается сил опять открыть рот.
– Хорошо. Я подожду тебя внутри.
Хира отвернулась от двери и прикрыла глаза. Простучали по деревянному настилу шаги.
***
Скатерть была вышита вязью красных и белых роз. Хира сидела, лениво облокотившись на стол, едва ли не ложась на него грудью, свежая, впервые за долгое время совершенно чистая, почти довольная. От Сольфиной рубашки и коротких домашних штанов – благо размер у них был близок, только Сольфи была пониже, – тоже пахло сиренью. Может, проведи Хира тут еще пару дней, она привыкнет, перестанет чувствовать этот запах.
Сольфи разливала по кружкам чай. Ей явно не терпелось начать расспросы – закушенная губа, вечно соскальзывающий в сторону Хиры взгляд, – но пока она держалась. Хира всегда видела ее насквозь. Какая же скука.
Хоть выдержкой Сольфи обзавелась, за десять-то лет.
Тихонько тюкнула об стол кружка. Сольфи села напротив, постукивая ногтями по ручке.
– Ты все еще любишь заварку с черничными листьями?
– Да.
– И с хвоей?
Хира отпила и слабо улыбнулась. Вкусно.
– Да.
Сольфи затихла. Хира подняла взгляд. Сжала зубы. В глазах напротив снова плескалось щенячье обожание, преследовавшее Хиру всю юность. Сольфи, кажется, заметила перемену, неловко откашлялась, и видение пропало, осело на невразумительно длинных ресницах влагой.
– Так… – Сольфи отвела на мгновение взгляд, и Хира приготовилась закатывать глаза на неизбежно следующее за этим… – Как ты узнала, где я живу?
Ох. Она ожидала не этого, но так и проще.
– Кто ищет, тот всегда найдет.
– Ты меня искала? Зачем?
Хира отпила чаю, поставила локти на стол и посмотрела на Сольфи поверх края кружки. Наклонила голову.
– Мне нужна твоя помощь.
Сольфи распахнула глаза, щеки ее вспыхнули пятнами румянца.
– Да?
– Нет. – Аккуратные пальцы сжались, Сольфи потерянно заморгала, и Хира вздохнула. – Фи, ну какого ответа ты ждешь на такие вопросы? Если я говорю, что нужна, значит, нужна.
– Извини, извини… Так что ты хотела?
Хира отпила снова и опустила взгляд в кружку, провернув ее по кругу. Чаинки на дне покачнулись.
– Помнишь свою любимую детскую сказку?
– Про Иду и Инга?
История про девочку, опоенную злыми игривыми феями, и ее брата, отправившегося в Сумеречные леса искать для нее противоядие. Инг столько насмотрелся за свои поиски, что к концу сказки волосы у него были седые-седые.
– Да, помню, – Сольфи тепло улыбнулась.
А феи, когда он справился, за его смекалку решили оставить его себе. Лунный мальчик. Во всех смыслах.
«Хира, почитай мне. Я не хочу просить маму, я хочу, чтобы ты читала. Ну пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста! Хира, Хира, Хира… А ты бы пошла искать противоядие ради меня, Хира?»
Изо дня в день.
«Я ничего не пошла бы искать для дурочки, которая доверяет феям. Спи уже».
Она до сих пор помнила эту сказку наизусть.
– Зелье, которым отравили Иду, оно ведь действительно существующее, так?
Глаза у Сольфи загорелись.
– Не совсем, но отвар вечного сна правда есть. Феи зовут его водой беззвездной ночи. По крайней мере, мы думаем, что они его так зовут… Знаешь, зачем он им? Из-за того, что феи не умирают от старости, многие из них теряют всякий интерес к жизни, и в их культуре есть не одно, не два, а целых шесть ритуальных самоубийств. Представляешь? Вода беззвездной ночи используется в одном из них. Самый юный родственник уходящей феи тратит целый лунный цикл на его приготовление, а после, в завершении шумного празднования, со своих рук поит им у остальных на глазах. Жутко, да? Это на самом деле так страшно, Хира, не мочь умереть, я бы…
– Ага, – прервала Хира поток слов. Если не остановить Сольфи вовремя, самой Лиисфоль было уже с ней не справиться. – Как думаешь, сможешь ты его приготовить?
Сольфи непонимающе наклонила голову. Несколько раз моргнула и протянула осторожным голосом.
– Но, Хира, такое… Такие вещи – это дар лунного света.
– И?
Непонимание в ее взгляде стало ярче.
– Дарами лунного света заведуют феи. Я не фея.
Хира закатила глаза.
– Фи, я знаю, я не идиотка. – Она смягчила голос. – Ты не фея, но ты неприлично хорошая вёльва. Я знаю, что о тебе говорят. Сильнейшая выпускница последнего трехсотлетия, милая спасительница, сияющее перо Лиисфоль, луч солнца на земле… Ну неужели ты не справишься?
Сольфи смущенно отвела взгляд, щеки у нее покраснели совсем, а Хира мысленно вздохнула. С детства пробивающийся талант, блестяще пройденные испытания, обучение у самой Ингрид, королевской вёльвы, которая чуть ли не дочерью своей ее венчала, связи при дворе, всеобщее обожание, а зачем? Чтобы все бросить, обосноваться в Солнцем забытом городке в каком-то фьорде и лечить местную деревенщину. И смысл был даровать такую силу такой глупой душе.
– Я… Может и получится… Это будет странно, и сложно, и опасно, но ничего невозможного в этом быть не должно… – Она подняла на Хиру блестящие, упрямо сощуренные глаза. – Я попробую.
– А справишься?
Сольфи закусила губу.
– Почти наверняка.
Хира удовлетворенно улыбнулась.
– Спасибо, мышка.
На детское прозвище Сольфи зарделась до самых ушей.
– Да… Да не за что… Только это не быстро будет.
– И ладно, – Хира встала из-за стола, оставив пустую кружку. Сольфи свой чай даже не тронула. – Сколько ты сказала? Лунный цикл?
– Чуть больше. Начинать надо на новолуние, а сейчас пока на ущерб луна идет.
– Не то чтобы я куда-то тороплюсь. – Она потянулась и откинула за спину расплетенные впервые за долго русые волосы. – Я поживу у тебя?
Сольфи от радости даже привстала.
– Да, да, конечно! У меня даже есть вторая кровать на чердаке! Там, правда, тесно и сквозит по ночам, но…
– Да хоть на крыльце.
Смех у Сольфи был звонкий, как весенняя капель.
– Хорошо. Ах, и… Тебе идут длинные волосы.
Хира хмыкнула. Сольфи не нужно было знать, что последние много лет у нее не было сил их стричь.
***
Дни до новолуния Хира просыпала на чердаке, иногда спускаясь вниз по нужде, поесть и смято ответить на осторожно-радостное “Доброе утро” Сольфи. Ага, доброе утро. В четыре часа дня.
Постель наверху была много удобнее, мягче и пахла вкуснее, чем множественная тавернская рухлядь, скрипучая, подплесневелая и холодная, к которой, даже привыкнув, окончательно привыкнуть нельзя. Уже давно у Хиры не было сил вставать с кровати. Приятно было для разнообразия еще и иметь желание в ней остаться.
Она бесстыдно шарилась по богатым запасам Сольфиной кухни, оставляя взамен грязную посуду, мятые скатерти и косточки слив. Она перекладывала подушки, как ей было удобно, забывала закрывать окна, подчас очень громко задевала стол по ночам и просто чувствовала себя не как у себя дома. Потому что свой дом не прощает. Он помнит, смотрит и судит. Грязная посуда покрывается белесым налетом, косточки гниют, а разбросанные вещи мешаются под заплетающимися ногами. Она вела себя как в доме, в который она наконец вернулась. Доме, где за ней все тихо приберут и не скажут ни слова, ведь раз за ней приходится убирать, то она хотя бы есть.
***
На новолуние Сольфи не ночевала дома.
***
Иногда Сольфи исчезала на ночь, иногда – на ранние часы утра, иногда – на те немногие минуты после заката, когда солнце уже скрылось за горизонтом, но малиновый свет его еще игрался в травинках на склоне фьорда. Иногда ее не было днями. Пару раз Хира заставала ее уход: по центру нижнего этажа хитты, на месте отодвинутого теперь к стене стола, лежали кру́гом кристаллы, черные перья и ясенные таблички с рунами – одна на каждую сторону света, – и Сольфи стояла в нем, горячечно шепча что-то, касаясь пальцами губ. Все внутри круга заболачивал серебристый туман, пахнущий холодом и призрачной сладостью, и рассеивался, забирая Сольфи с собой. Такой же туман стлался по границе Сумеречных лесов. Когда-то Хира неделю ехала вдоль него, ночуя на самой кромке, и каждую ночь ей снились чужие сны: серебряные ягоды, дикие пляски и переливчатые крылья, оборачивающиеся вокруг нее жестким заботливым коконом.
Когда Сольфи не было, Хира открывала деревенским дверь вместо нее. Если не спала. Не дослушивала, что у нее спрашивали, отвечала, что Сольфи нет и она вернется позже, закрывала дверь и шла дальше спать. Все сборы и настойки Сольфи подписывала и тщательно расставляла по высоким полкам в углу кухни, и Хира могла бы найти что угодно, но не хотела. Она бы и дверь-то не открывала, если бы иногда Сольфи не приносили в благодарность гостинцы: орехи, вишню, свежеиспеченный черничный пирог… Последний был божественно вкусным.
***
Однажды ночью Сольфи вернулась едва в сознании, дрожащая, вымазанная соком чего-то до дури приторного, сделала один шаг из круга и рухнула, как подрубленная осинка. В тусклом свете растущей луны ее слипшиеся волосы блестели серебром, а глаза были как два бездонных провала – темно-коричневая радужка затопила белки. Следующий час Хира, с закатанными рукавами и душаще-холодным спокойствием в крови следовала прерывистым указаниям, с трудом срывающимся с сухих губ. Ступка, пестик, вторая банка справа, две щепотки розовой соли, воду нагреть, но не кипятить… Дара солнечного света в Хире было на скупую слезу, но делать, как велено, она всегда умела прекрасно.
Позже Сольфи лежала рядом с ней прямо на полу, укрытая стащенной со стола скатертью, еще подрагивающая, но вменяемая, с человеческими глазами и ровным дыханием. Прижавшись к боку Хиры, как замерзший воробушек, сложив голову ей на грудь, осторожно обхватив руками талию, она шептала что-то невразумительное, силясь объяснить, что же с ней случилось, и совершенно не справляясь.
– …И знаешь, мне, мне кажется, я видела их Луну, и у нее такие длинные волосы, такие… Ужасно длинные, ужасно, реки не бывают такой длины, и такие золотые прикосновения, и… Мы говорили… Мы говорили?.. Мы…
– Ш-ш-ш… – Хира потрепала ее по волосам. – Тише. Завтра расскажешь.
– Нельзя завтра. Завтра я забуду.
– Значит, не так уж это было и важно. Спи уже.
Сольфи всхлипнула и зарылась лицом в ее рубашку.
– Я скучала, Хира. Я так скучала, я так скучала, я…
– Тише, тише.
Она прочесала пальцами подсохшие уже пряди. Сольфи сжала ее сильнее и тихо заплакала ей в рубашку, шепча что-то сбивчивое и безнадежно любящее, а Хира привычно гладила ее по волосам, и мысли ее были где-то не в этой комнате, словно она смотрела на эту странную сцену со стороны и ждала, когда же она закончится.
Когда Сольфи наконец затихла, Хира осторожно подвинула ее голову выше, себе на плечо – иначе слишком давило на грудь. И только когда давление, тянущее и тоскливое, отдающее в горле душащим холодом, не прошло, Хира поняла, резко и больно, словно кто-то дернул ее «со стороны» обратно в тело, что это печаль.
***
– Ну давай, осталось немного совсем! Ну Хира!
– Фи, я не могу быстрее, я устала.
– Ну там уже почти закат!
– Я тебя что, держу что ли? Иди вперед, если так неймется.
Хира вновь остановилась и перевела дыхание. Подъем был крутой, легкие кололо, она вспотела, и оттого прохладный горный воздух пробирал ее до костей. Было жарко и холодно одновременно. Мерзейшее ощущение. Сольфи, маленькая, шустрая, кажется, не способная уставать, нетерпеливо покачивалась с пяток на носки десятком шагов выше. Она весь вечер просила маму сходить посмотреть с ней закат, у мамы как всегда не было времени, а одной Сольфи уходить со двора не разрешали.
А Хира просто хотела закончить вышивку.
И вот она, кто знает, как высоко над морем, промокшая, озябшая и с болящей головой. А ведь еще обратно спускаться. По сумеркам. С Сольфи, патологически не умеющей смотреть под ноги. Прелесть.
Так часто случалось. У мамы, с ее делами и разъездами, часто не было на дочерей времени, служанка у них была только одна, и та смотрела на Сольфи с улыбкой, пропитанной благоговейным страхом. В итоге заботилась о сестре Хира, считай, в одиночку. Не из большой любви даже. Просто кроме нее было некому.
– Я не хочу без тебя идти.
– Тогда хватит меня торопить.
Они успели к самому закату. Сольфи ахнула да так и осталась стоять с открытым ртом, в глупом, раздражающем почти восторге. Хира опустилась на вылизанный ветром булыжник и устало обвела взглядом пейзаж. Красиво. Наверное. Небо в закатных красках, отражающееся в воде так, что неясно, где они сходятся, пройденная малиновым светом трава, по-воробьиному сбившиеся у подножья домики и бла-бла-бла. Такая же красота, что у голубых глаз соседской девочки, которую вечно ставят в пример. Правдивая, спору нет, но после первых пары раз ничего, кроме тихого раздражения, не вызывает.
Сольфи была явно другого мнения. Она была громко и неустанно влюблена во все, что видела. Во все глаза, и закаты, и все травинки в их дворе, и порой это было невыносимо.
Позже вечером они лежали, как всегда, в обнимку на одной кровати: Хира на спине, а Сольфи – прижавшись к ней, положив голову на грудь и крепко обхватив детскими ручками. Она шептала что-то – тихо, как могла, чтобы не разбудить маму – про то, какое Солнце красивое и доброе, и какая Лиисфоль милая и щедрая, и как она хочет служить ее имени, когда вырастет, и как она обязательно-обязательно будет помогать людям, а Хира лежала, предугадывая каждое слово, и думала о том, как сильно она хочет спать.
Может, Хира завидовала. Она не знала, да и знать не хотела. В Сольфи было столько неуемной любви и радости, столько воли и безрассудного интереса к жизни, словно бы все то, что полагалось им двоим, Лиисфоль решила отдать ее сестре. Когда Хира в последний раз чувствовала что-то кроме усталости, раздражения, отчаяния? Кажется, когда Сольфи было семь и соседские дети заставили ее залезть на крышу самого высокого дома в их деревне. Она сломала руку при падении. Тогда Хира злилась. Злилась, что Сольфи их выгораживала.
Взрослые называли ее серьезной и зрелой, но на самом деле она была просто тихой. И постоянно вымотанной. Каждый день пил из нее силы, и она совершенно не понимала, как и, главное, зачем люди живут. Она старалась подражать им, очень старалась, подглядывала моменты тихих улыбок и громкого смеха, подслушивала восторженные рассказы и стыдные разговоры, и, как сорока, таскающая в гнездо серебряные запонки, крала все себе. Сороке нечего делать с запонками. Хире ее жалкие подделки чужой радости никак не помогали.
У нее были подруги, потому что люди дружат. Она прилежно выполняла все ритуалы – приветствия, подарки, ночевки, признания, – но разговоры об общих интересах (которые Хира подделывала под каждую новую собеседницу), о мечтах, снах и недавних глупостях оставляли ее совсем пустой, брошенной наедине с этой пустотой по вечерам, лежащей рядом с теплым клубочком любовной радости, такой близкой, что от веса ее немела рука, но такой далекой.
Она вышивала. Вышивка ей почти даже нравилась – она была монотонная, строгая, структурированная, и в этом убаюкивающая. Но как только Хира заканчивала работу, она переставала иметь какую-либо ценность. Все чаще ей казалось, что она разматывает нити пряжи и многих часов своего времени в бесполезную пустоту увешанных вышитыми полотнами стен.
Она пыталась влюбиться. Из этого ничего не вышло.
В двадцать она сбежала из дома. Одним вечером ушла гулять и не вернулась. Дом душил ее, горы фьорда, мамин отстраненно-беспокойный взгляд и Сольфин ужасно громкий смех душили ее. Она надеялась, что найдется место, где будет, чем дышать.
Этот путь замкнулся в безнадежный круг, приведший ее туда же, откуда она пришла – к дощатым стенам, горам фьорда и Сольфи. Сольфи, спустя десятилетие все такой же невыносимо живой и счастливой. Неудивительно, что она была столь щедро одарена силой солнечного света. Она сама была как солнце. Слишком яркая, слишком теплая. Слишком изматывающая.
***
Сквозь темное стекло флакона проглядывалось переливчатое серебро. Сольфи держала воду беззвездной ночи в руках, уставшая, с вымазанными в угле пальцами – заключительный ритуал требовал написания рун обожженной ветвью дерева, название которого Хира прослушала, – и улыбалась.
– Держи.
– Спасибо, – Хира повернула флакон в руках, и серебристый блеск внутри поплыл. Надо бы найти теперь место подальше, где не найдут слишком скоро. В лес пойти пройтись?..
– Не за что.
Сольфи улыбнулась шире и откинулась на стуле с довольным лицом справившейся с тяжелой задачкой ученицы. Хира поднялась и огляделась.
– Где моя одежда? Та, в которой я пришла.
– В шкафу, постиранная. А что?
– Погулять хочу.
Хира подошла к шкафу и принялась искать свое темно-серое платье среди бело-сиренево-малиново-золотого вороха Сольфиной одежды.
– А ты… Не скажешь?
– Что? – Хира обернулась.
– Зачем оно тебе?
– Нужно.
– Ты можешь мне сказать, я не осужу.
– Да неужели? – Хира хмыкнула, снова вернувшись к одежде.
– Конечно.
– Для себя. – Она наконец вытянула из недр полок свое платье.
– …В каком смысле для себя?
– В том, в котором ты подумала, – она скинула с себя Сольфину рубашку, персиковую, вышитую розами по вороту и рукавам, и натянула свою, черную, глухо застегивающуюся до самого горла.
– Хира, нет. – Скрипнула скамейка. Сольфи встала. – Я не согласна.
– Ну, что ж поделаешь. Я-то согласна.
– Хира! Посмотри на меня, наконец! Нельзя же так, давай поговорим.
Хира со вздохом обернулась, уже одетая, затягивая пояс.
– О чем тут говорить? Это яд, Фи. Даже ты должна была понять, что на ком-то я собираюсь его использовать.
– Но не на себе же!
– А что, убей я кого-то другого, ты не была бы против? Ты думала, я просто так тебя об этом попросила?
– Мне было все равно, кого ты собралась убивать, Хира! Если ты не знала, убийство – не такой уж неожиданный для тебя поступок! – Сольфи обессиленно опустила руки. – Я согласилась тебе помочь, потому что я хотела порадовать тебя, потому что я скучала, потому что я успела оплакать тебя еще много лет назад, а вот ты снова появилась на моем пороге. Конечно, я согласилась бы на все, чего ты бы не попросила. Потому что я тебя люблю. Неужели это так сложно понять?
Хира молчала.
– Хира? – Сольфи притихла. – Неужели ты не понимаешь? Ты что… Ты что, правда совсем меня не любишь?
Хира молчала.
– Ты когда-нибудь меня любила?
– Фи, хватит сцену устраивать. Захочешь – найдешь мне противоядие, делов то.
– Противоядия нет! Это ложь, выдумка, которая делает сказки возможными! Ты вообще понимаешь, почему она называется водой беззвездной ночи? Потому что когда исчезнут даже звезды, не останется света. Жизни не останется. Не бывает противоядия к тьме. – Сольфи сжала зубы. – И хватит уходить от ответа. Хира, ты когда-нибудь меня любила?
Хира поморщилась.
– Ты же сама все понимаешь.
– Я хочу, чтобы ты это сказала, – впервые лицо у Сольфи казалось опасным, а голос – угрожающе тяжелым. Хира вздохнула.
– Нет. Я тебя не любила и не люблю. Если тебя это успокоит, я никого не люблю.
Верхняя губа у Сольфи дернулась в задетом отвращении.
– Конечно, ты никого не любишь. Ты не умеешь любить, Хира. Потому что ты – чудовище. Как можно было так поступить со мной? Как ты могла подумать, что попросить меня помочь тебе в твоем самоубийстве, еще и не предупредив, это нормально? Что это по-человечески, так делать?!
Да уж. Было глупо думать, что все пройдет гладко.
– Да-да, я чудовище, и ты совершенно права, а теперь давай с этим закончим, – Хира потянулась к флакону, но Сольфи выдернула стекло из-под самых пальцев ее и вздернула над головой.
– Нет!
– Сольфи, – процедила она сквозь зубы. – Прекрати истерить.
– Это ты прекрати затыкать мне рот! Я никуда тебя не отпущу, пока мы не поговорим.
– О-о, и как же ты меня удержишь?
Сольфи резко опустила руку, и Хира вскрикнула, почти слыша бьющееся стекло.
– Стой! – Сольфи вновь подняла флакон, целый. В голове зазвенела опасная тишина, в груди запекло. – Маленькая ты дрянь.
Сольфи сглотнула, обиженно покраснев.
– Я не…
– Замолчи. После всего, что я для тебя делала, ты не можешь один раз поступить по-моему, а не как тебе хочется? Ведешь себя, как ребенок. Глупая эгоцентричная истеричка, совсем не изменилась. Один раз я попросила тебя мне помочь, один. Неужели это так сложно?
– Хира, прекрати…
– Я бы прекратила, но ты мне не даешь! – Хира взмахнула рукой в сторону флакона. – Просто отдай мне его, и я прекращу вообще все.
Рука у Сольфи задрожала.
– Сольфи. – Та вздрогнула. Глаза ее враз наполнились слезами. Это был тон, который на нее всегда действовал, как щелчок хлыста. Тяжелый, резкий и неласковый. Им Хира много лет назад душила ее истерики, с которыми не справлялась мама. Она медленно протянула руку вперед, смотря Сольфи в глаза. – Отдай.
Она сглотнула. Сморгнула слезы. Хира вцепилась другой рукой в край стола, до боли в ногтях сдавливая дерево. Сердце забилось чаще. Ну давай же.
Сольфи медленно опустила флакон, и тот скользнул в карман ее фартука. Хира бессильно стукнула ладонью по столу, звякнула испуганно посуда.
– Сольфи!
– Ты сейчас делаешь мне очень больно.
– Да мне плевать, – прорычала она, почти всерьез думая перелезть через стол. – Я сказала – отдай мне воду.
Сольфи шагнула от стола. Губы у нее дрожали, лицо побелело, одновременно пойдя пятнами некрасивого злого румянца.
– Ты только за этим пришла, да? – Голос у нее дрожал и надламывался, но было в нем что-то стальное, плавильно-горячее, незнакомое. – Только поэтому решила вернуться? Если бы кто-то, кроме меня, мог это сделать, я бы так и не увидела тебя больше?
Хира треснуто усмехнулась, обходя стол. Сольфи сощурилась.
– Хотя подожди. Мне ведь можно не платить, да? И я не откажу, и спрашивать ничего не буду, и жизнью для тебя рисковать стану, все для тебя сделаю просто потому, что ты соизволила вернуться, да? – Она сделала еще шаг назад. Хрустнули перья солнечного круга. – Это ты дрянь, Хира. А я – дура.
– О-о да, как же ты права, – Хира осторожно подошла ближе, держа Сольфин взгляд, краем глаза следя за темным поблескивающим флаконом в ее кармане.
– Я д-думала, – слезы все же потекли по щекам, голос окончательно треснул, наполнившись надрывной болью плача. – Ты вернулась домой! Насовсем! Ко мне! Что ты наконец одумалась, что ты вернулась жить со мной, с семьей, с мамой. Что все будет, как раньше, что ты… что ты… – Она зло утерла слезы. Хира сделала еще шаг. – С-снова будешь слушать мои рассказы, ходить со мной гулять, читать мне свои дурацкие нотации про то, что я слишком наивная, и добрая, и глупая, что ты снова будешь рядом! – Сольфи сорвалась на крик. – Ты знаешь, как давно у меня никого не было рядом? Когда ты сбежала, мама даже сильнее закрылась. С ней рядом теперь холодно, как в лунную стужу, а больше у меня и н-нет никого. У меня и не было-то никого кроме тебя, Хира! Мама вечно слала меня учиться, тети просили зачаровать им сережки на удачу и постоянно обсуждали мое “милое личико”, словно я не стою рядом, обсуждали мой голос, тело, будущую свадьбу, словно я собака какая-то породистая, а не человек, всем вечно было что-то от меня нужно, всем, кроме тебя! Ты думаешь, я не видела, что я тебя раздражаю? Что ты устала уже от меня, от моего дара? Я знала, чувствовала это прекрасно! – Она громко и ломко всхлипнула, и когда заговорила снова, сил ей хватило лишь на шепот. – А ты все равно обо мне заботилась. Ты знаешь, как это ценно, когда о тебе заботятся не потому, что ты нравишься? Не потому, что от тебя что-то надо? Я думала… Я д-думала, ты любишь меня. По-настоящему любишь. – Хира сделала последний шаг. – А тебе в конце концов тоже оказалось что-то от меня нужно.
Хира бросилась вперед и выхватила флакон из кармана. Сдернула запечатанную пробку, поднесла ко рту…
– Нет!
Воздух раскололся от крика. Хира больно ударилась об пол бедром и локтем. Сольфи стояла посередине солнечного круга, растрепанная, праведно яростная и в этой ярости прекрасная настолько, что смотреть было больно. Волосы ее сияли, словно за нею горел рассвет, руны на одежде вспыхнули золотом: ансуз, кеназ, гебо… Она вскинула руку, и с пальцев ее капало солнце, пульсировало под кожей вместо крови, залило все лицо, и даже темных, как ночь, глаз не было видно, и в хитте вдруг было совершенно нечем дышать, и легкие у Хиры горели, а по щекам лились слезы. Она с трудом подняла руку перед глазами, но свет пронизывал плоть, проходя сквозь, все равно обжигая взгляд. Сольфи открыла рот, и голос, ее и совершенно не ее, разбился об стены на множество других голосов, одним весом своим вдавливавших Хиру в дощатый пол.
– Ты не умрешь от своей руки.
Эхо стихло, осело в самых ее костях, и свет исчез. От внезапной тишины зазвенело в ушах. Слезы – их обеих – капали на пол, хриплое загнанное дыхание Сольфи царапало воздух. Хира лежала, уткнувшись лбом в доски, в груди болело так, что во все тело отдавалось ознобом. Словно в нее вложили что-то невозможно ценное, хрупкое и запредельно важное, позволили прижиться, привыкнуть к теплу ее крови и тут же выдрали с корнями и лохмотьями мяса.
– Хира? – судя по слабому дрожащему голосу, Сольфи чувствовала себя не лучше.
– Жива, – прохрипела она в ответ. – Что это было? Что ты наделала?
Хира с трудом подняла голову. Сольфи еле держалась на ногах, глаза огромные, вся кровь в лице собралась в горящие щеки, короткие светлые кудри пухом сияли вокруг головы, словно летнее гало.
– Это… Это не я. Это она, – Сольфи выдохнула последнее слово с благоговейным ужасом. – Лиисфоль.
Хира сорвано захихикала. Отлично. Из оживляющей цветы пятилетки в светлую вестницу. Вот это работа над собой. Первый шок сходил, и постепенно произошедшее обволакивало Хиру жарким душащим осознанием, пульсировало под ключицами, прижигая горло. Смех превратился в полуистеричные всхлипы.
– Верни все как было, – она подняла на Сольфи мажущийся взгляд. Руки дрожали, еле держа ее полусидя. – Фи, верни все как было.
– Я не могу, – Сольфи, кажется, тоже поняла, что случилось. – Это… Я не…
– Фи, верни как было! Убери это, сделай что-нибудь, что угодно!
Хиру било крупной дрожью, грудь сдавливало, душило, кровь в лице жглась. Она не умрет от своей руки. Она не сможет умереть сама. Последний ее выход, последняя крупица гордости, последнее возможное собственное решение в жизни, где все было решено до нее и за нее, решение, державшее ее в сознании последние годы, единственный намек на свежий летний ветер среди бесконечных холодных гор. Последняя надежда, и цель, и смысл, теперь отнятая, выжженная слишком знакомым солнцем.
Сольфи отшагнула, качая головой, и Хира невозможным усилием дернула себя в сидящее положение и поймала ее за домашнюю юбку.
– Фи, пожалуйста! Ради всего светлого, пожалуйста, прошу тебя, сделай что-нибудь! – Теперь она захлебывалась слезами. – Пожалуйста, умоляю, Сольфи, единственное, о чем я тебя за всю жизнь прошу, пожалуйста, пожалуйста, что угодно, только сделай с этим что-нибудь, я не могу продолжать так жить, прошу тебя, Сольфи, пожалуйста…
Она стояла на коленях, хватаясь за Сольфину юбку, отчасти из отчаянья, отчасти чтобы не упасть, а та накрывала ее ладони своими, трясла головой и плакала.
– Я не могу, Хира, Хира, милая, я не могу, это ее воля, я не богиня, я не могу, Хира, я ничего не могу сделать, она решила, что ты будешь жить.
– Она решила, что я не умру от своей руки, а не что я останусь жива, – Хира потянула Сольфи на себя, хватаясь за блеснувшее решение. – Сольфи, пожалуйста.
Сольфи попыталась отшатнуться.
– Хира, нет! Ты не можешь меня о таком просить, нет.
– Могу! Ты должна! Это все из-за тебя. Научись наконец разбираться с последствиями своих поступков. Исправляй, что натворила!
– Это не я!
– Ты! Думаешь, Лиисфоль есть дело до моего самоубийства? Просто ты, ее любимица, не захотела меня отпускать!
– Это не так работает, – сказала Сольфи, впрочем, без сильной уверенности.
– Да? А как же? То-то же. – Хира сглотнула постыдный ком в горле, утерла слезы. – Убей меня, Фи. Пожалуйста.
Она ожидала, что Сольфи опять разревется, будет протестовать, нести нелепицу, но та вдохнула, выдохнула, подняла лицо к потолку, вытерев щеки, и снова взглянула на нее ясным и жестким каким-то взглядом.
– Если я напою тебя водой, должно сработать.
От облегчения голову у Хиры повело, как от крепкого алкоголя. Руки скользнули с ткани, обессиленные, пальцы больше не сжимались. Она так и не смогла выдавить из себя “спасибо”. Сольфи села рядом с ней на пол и обняла.
– Давай проведем этот вечер вместе? Может, приготовим твой любимый суп, или сходим посмотреть закат, или на звезды, что угодно. Что захочешь. А когда пойдешь спать, я тебя уложу, и ты выпьешь воду с моих рук. Должно получиться.
Хира кивнула и положила голову ей на плечо. Голос не слушался.
***
Она лежала в кровати, чистая, сытая, приятно сонная, и щурила глаза на лампадку. Сольфи дочитывала сказку. Они приготовили ее любимый суп – с семгой и сливками, – а после ужина долго сидели на берегу, бросая камушки в крашеную закатом воду. На прогулке до дома Сольфи рассказывала ей про растения, которые могла опознать в послезакатных сумерках, и Хира старалась внимательно слушать. Даже вопросы задавала.
Закрылась с тихим стуком старая потрепанная книга – та самая, которую Хира читала Сольфи много лет подряд. Сольфи заправила за ухо прядь волос и вздохнула.
– Ну что… Спокойной ночи?
– Можем поговорить еще.
– Хорошо. О чем?
– Расскажи мне что-нибудь хорошее.
– Что?
– Что угодно.
Сольфи задумалась. Взяла пряди ее волос, свешивающиеся с края кровати, и стала плести косичку.
– У тебя такие красивые волосы. Мягкие и отливают медовым.
– Медовым?
– Да. И глаза у тебя красивые. И сама ты красивая. Такая серьезная, строгая, собранная. – Она распустила заплетенную наполовину косу и начала заново. – И человек ты хороший. Не самый приятный, но хороший. Ты внимательная, умная, умеешь делать то, что надо, а не что хочется. У тебя забавный смех. И руки теплые. И веснушки на носу смешные. И ты очень-очень красиво вышивала в юности. – Она вздохнула. – Мне жаль, что мир так плохо с тобой обошелся. Он много потеряет, когда ты уйдешь.
– Не надо мне льстить. Никто по мне грустить не будет.
– Я буду.
– Кроме тебя.
– Хорошо. Я много потеряю, когда ты уйдешь.
Хира хотела извиниться. Правда хотела. Ей было за что. Но когда она пробовала открыть рот, тело отказывалось слушать разум, и сколько бы она не командовала себе говорить, даже губы не размыкались.
Не дождавшись ответа, Сольфи встала. Хира поймала ее ладонь.
– Я бы хотела любить тебя. Ты этого заслуживаешь.
Хира улыбнулась, грустно и странно взросло.
– Тебе пора спать. У тебя глаза закрываются уже.
Тихо стукнуло стекло флакона, когда Сольфи взяла его со стола, заблестела на свету жидкость за темными стенками. Сольфи откупорила его, вновь села рядом, помогла Хире сесть и положила ладонь ей под затылок, поддерживая.
– Сколько? – Спросила Хира хрипло.
– Весь.
Холодное стекло коснулось ее губ. Она ожидала любого вкуса, от полного его отсутствия до невозможной горечи, но все равно он почти заставил ее закашляться. Хвойный чай с листьями черники. На последних глотках у Хиры заслезились глаза, но Сольфи с железным спокойствием заставила ее допить.
– Вот и все.
Хира облизнулась.
– Правда?..
– Какого ответа ты от меня ждешь?
Она усмехнулась и опустила голову на подушку, закрыв глаза. Сольфи потушила лампадку.
– Двигайся.
– Что? Зачем?
– Будем спать вместе, – Сольфи залезла к ней под одеяло.
– Ты так сильно хочешь проснуться рядом с трупом?
– Нет. Я хочу уснуть рядом с тобой.
Хира не стала спорить. Подтянула ее ближе, уложила ее голову себе на грудь. Сольфи была теплая, как печка, сознание размывалось приятной дымкой. Она давно не засыпала так быстро. Ей снилась милая фейка с человеческими глазами, кроящая ей платье из полотен лунного света.
***
Сердце у Хиры остановилось быстро, и дыхание стихло вслед за ним. Сольфи выждала немного и осторожно выпуталась из пугающе ослабших, ватных каких-то рук. Ей нельзя было думать об этом слишком долго. Оплакать у нее будет время потом.
Она мягко уложила Хиру на пол, сложила ей руки на груди, оправила волосы. Взяла лампадку с тумбочки, зажгла, прочитала простую благодарность над дымом и поставила ее у Хириной макушки – так, чтобы не загорелись случайно пряди. Опустилась перед Хирой на колени приложила ко рту ладони и прошептала.
Пусть там, где все залито светом
И солнца полны моря,
Темным, полным моей боли часом
Зажжется ее звезда.
Пламя лампадки дрогнуло, вытянулось, заалело, мигнуло трижды – рассвет, зенит, закат – и потухло. В темноту взвилась струйка дыма, а в груди у Хиры запульсировал золотой свет, ярче и ярче, пока не добрался до воздуха, проев ее тело насквозь. Кожа, одежда, плоть – все поддавалось тлеющему золотому пламени, как бумага, и холодные золотые искорки наполняли воздух, окружая Сольфи, путаясь в волосах и щекоча нос. Когда от тела Хиры давно уже ничего не осталось, а у Сольфи совсем онемели ноги, тишина в ее голове надломилась. Она рвано вдохнула, снова коснулась пальцами губ и мысленно прошептала, с отчаянной горячностью, с тем болезненным звоном веры в груди, который приходит к людям в моменты самого глубокого отчаяния, а от Сольфи не уходил никогда.
– Всесветлая Лиисфоль, мать Солнца и зимородков, милая, добрая, мой путь, мое наставление, жизнь моя. Не знаю, зачем ты решила так, за что или для чего мне этот вечер, и отчего сестра моя, наконец вернувшаяся ко мне, мертва сегодня от моей руки, но каким бы ни было твое решение, я принимаю его. Я принимаю путь, которым ты ведешь мою жизнь, я отдам любое свое желание твоему свету, как бы это ни было тяжело.
Ты коснулась меня сегодня, как не касалась раньше, и твоя нежность была выше моих сил. Кажется, что-то перегорело во мне. Может, я не достойна твоей милости. Но я обращаюсь к тебе не за этим.
Услышь меня, услышь и запомни, чтобы до конца дней моих следить за тем, как я держу свое слово. Я не умру от своей руки. Не знаю, что станет с мамой, если и я уйду от нее. Люблю. Всей душой и сердцем, всей болью своей, люблю.
Еще вчера Сольфи не могла бы даже представить подобного. Но когда она увидела Хиру, ее строгую, сдержанную, умную Хиру, в таком состоянии – разбитой, отчаянной, с загнанным страхом в заплаканных глазах, – в груди что-то замерзло и переломилось. Она испугалась. До дрожи в руках и холодных мурашек испугалась. Это было совершенно, до грешного неправильно видеть сестру, всю жизнь бывшую ей опорой, и домом, и нерушимой стеной, такой… беспомощной. Может, это и было верно. Может, доведенная жизнью до подобного, Хира и правда заслуживала право умереть спокойно. Должна была умереть. От ее руки.
Может, это и было верно, что Сольфи самостоятельно сожгла свою призрачную, едва вернувшуюся надежду на прежнюю, освещенную детским, слепым, невежественным счастьем жизнь. Может, именно для этого Лиисфоль коснулась ее по-юному коротких волос своей любящей, обжигающей рукой. Чтобы она наконец повзрослела.
С молитвой ушли последние силы, потухли последние искры, весь оставшийся с заката, растворенный в воздухе свет ушел, забрал с собой ее слова. Она покачнулась, ударилась ладонями в пол там, где лежала не так давно Хира, и легла совсем. Руки не держали ее. Тело не держало ее. Ничего больше ее не держало.
Она свернулась в клубочек на досках, еще помнивших Хирин запах, и зарыдала.
Автор: Ада Вереск
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8934-mertvye-ostanutsja-mertvymi.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: