Пасхальное утро выдалось ясным и солнечным. Сквозь окна храма лились тёплые лучи, мягко касаясь позолоченных икон и лиц прихожан. Шла праздничная литургия в день жён-мироносиц - один из самых трогательных и радостных дней православной весны, когда принято чествовать женщин, первыми узнавших о в Воскресении Христа.
Храм был полон. Женщины - бабушки, мамы, юные девушки - нарядно одетые, улыбались друг другу, словно сама радость праздника соединяла их в общую семью. Мужчины, стоявшие чуть поодаль, молча и сдержанно наблюдали за этим оживлением, кто-то улыбался, кто-то задумчиво слушал праздничные песнопения.
Наконец настал момент проповеди. Батюшка, с привычной бодростью и улыбкой, поднялся на амвон. Окинув взглядом оживлённую толпу, он с заметным вдохновением начал поздравление:
«Сегодня, дорогие братья и сестры, у нас прекрасный праздник - день православных жён-мироносиц!»
Слово «православных» прозвучало несколько раз подчёркнуто и строго, как будто он напоминал присутствующим, что мироносицы, в первую очередь, принадлежат именно к православной традиции. Затем батюшка перешёл к привычной теме:
«Женщина - существо хрупкое, слабое, легко подверженное искушению и греху. И именно поэтому нам, мужчинам, надлежит проявлять о них особую заботу и снисхождение, помня об их немощах».
Сказал, и, довольно улыбнувшись, дал знак раздавать цветы. Женщины, улыбаясь и благодаря, потянулись вперёд, храм наполнился голосами, шёпотом, тихим, но радостным гомоном. Но именно эта оживлённость почему-то сильно встревожила священника. Он нахмурился, и вдруг резко, почти сердито оборвал общий шум своим громким голосом:
«Цыц, бабули!»
Мгновенно наступила неловкая тишина. Женщины, словно провинившись, опустили глаза. Их лица вмиг погасли, спрятав улыбки и тихую радость за маской покорности. Батюшка снова вернул себе контроль над ситуацией. Но за этим его громким, авторитетным криком скрывалось нечто большее, чем просто желание порядка. За ним была тревога, страх перед слишком живой и слишком свободной радостью, которую он привык подавлять в себе самом и в других.
Почему мужчина прячет тревожность за громким голосом
Пасха вообще трудный праздник для эмоционально замороженных. Слишком много жизни. Слишком громкие колокола, слишком светлое «Христос воскресе». Когда ты рос в доме, где за смехом часто следовал скандал, где за праздником - похмелье, где сначала все обнимались, а потом кто-то бил посуду, - ты не веришь в радость и даже боишься ее.
Она кажется тебе слишком шумной, слишком небезопасной. И тогда проще нажать на тормоз. Крикнуть. Убрать звук. Вернуть всё туда, где ты главный. Где снова тихо. Где не качает, как в детстве на «мамином цунами». Где женщины не пугают своей спонтанностью, потому что молчат.
За этим криком - не власть. За ним тревога
Парадокс: на фоне воскресшего Христа у человека с эмоциональной заморозкой включается старая программа. Радость = опасность. Праздник = перегруз. Живые чувства = угроза разоблачения. Особенно если ты тот самый «взрослый ребёнок алкоголика» (т.н. ВДА), который научился выживать, считывая обстановку в доме, предугадывая чужие эмоции, страшась очередных эмоциональных всплесков.
В таких условиях проще сделать храм местом контроля, а не жизни. Проще выдать контроль за благоговение. Проще назвать радость «бестактной», женщин - «немощными», чтобы не признать: они тебя пугают своей живостью чувств.
Пасха - это празднование Жизни, однажды победившей смерть, поэтому праздник радости, которая не боится быть громкой и настоящей. Эта жизнь сильнее тревоги и привычного страха перед сильными чувствами. Жизнь не боится ни звонкого смеха, ни искренних слёз, ни оживлённых разговоров женщин, зашумевших от радости.
Радость - это не провокация и не угроза твоему внутреннему порядку. Это живое свидетельство о том, что Христос действительно воскрес. Если ты хочешь стать частью этого праздника, тебе не нужно заставлять всех молчать. Наоборот, научиться открываться, позволять себе переживать эту радость, принимать её и разделять с другими. Разрешить себе быть живым среди живых.
Счастье не любит тишину. Счастье любит смех и радость. Тишину любит только кладбищенский сторож.