– Николай Максимович, если говорить о том, что есть основа и база для того, чтобы стать великим артистом балета. Вот человеку повезло, у него подходящая фактура, длинные ноги, прекрасная фигура. Он в целом довольно трудоспособный, ему, возможно, даже повезло с преподавателями. Но вот восприимчивости к искусству, к красоте, как у вас, нет.
– До свидания, ничего не будет. Значит, что такое артист? Очень хорошо об этом пишет Моэм в «Театре». Бесподобно хорошо. Там есть диалог Джулии Ламберт с ее сыном, когда она ему говорит, что настоящее горе безобразно и никогда, говорит, я на сцене не буду по-настоящему плакать или смеяться. Я должна вызвать в зрителе сопереживание. Я буду плакать с ними, я буду сопереживать с ними.
На сцене не блестят настоящие бриллианты. Их не видно. Только стразы. Сцена не переносит ничего настоящего. Только искусственное. Настоящие цветы на сцене не смотрятся, только искусственные смотрятся, и смотрятся гораздо лучше, потому что у сцены есть закон – если вы по-настоящему плачете, реально, вам ни один человек вот там, в зрительном, зале не будет сопереживать. Но если вы умело будете оплакивать то или иное событие, зал будет умирать от слез, потому что вы в каждом затронете что-то его личное, что его заставит принять эту ситуацию на себя и начать сопереживать.
То же самое с комедией. Это гораздо сложнее, чем вызвать слезы – быть комедийным артистом. Это очень мало вообще кто может.
Вот этот уровень владения энергией, понимания психотипа, владения информацией, когда ты можешь заставить всех поверить, что ты именно тот принц, который разбудит сейчас все королевство.
– Ну, вот если он ни разу не читал и какие-то тонкости...
– Есть очень многие, кто прочитал, но не воспринимают это.
– А педагог не может за него решить этот вопрос? Просто так поставить пластику, что обмануть всех...
– Может. Только этот педагог должен быть всегда рядом. Но как правило этот педагог очень жесткий, очень жестокий, очень давящий человек, потому что он работает с бревном, и педагог это прекрасно понимает. Но бревно, получая успех, начинает считать, что он может без этого человека, и как правило скидывает этого педагога и превращается в бревно на следующий день.
– Я всегда думала, вот эти руки Плисецкой в умирающем лебеде...
– Это природа.
– Она в этот момент понимает, что танцует...
– Конечно. Во-первых, помимо того, что она гениальная балерина, она гениальный человек по природе, она из фантастической семьи, очень не последней в плане социального статуса, и плюс при этом она один из самых образованных людей, которых я видел в своей жизни. Бесподобно начитанная, бесподобно глубоко образованная в искусстве и вообще и с еще очень уникальным каким-то умением воспринять информацию и переварить.
Она гений была. В ее семье все остальные были очень талантливые, а она была гений. Есть еще очень много, что дано артисту – обратить на себя внимание. Понимаете, стоит толпа и ты выделяешь одного человека сразу, ему дано просто больше от природы. Он обращает на себя внимание.
Я раздражал всех. Меня очень быстро стали из кордебалета убирать, хотя по тем законам Большого театра я три года в кордебалете отслужил от звонка до звонка, являясь уже одним из главных артистов театра. Смотрели только на меня.
На Плисецкую... Вы бы ее из тысячи людей маленькой девочкой вычленили бы сразу. Другим это не дано, понимаете? Им не дано.
Сколько Щелкунчиков после меня вышло? Хоть одного фамилию назовете? С такой трудной фамилией после меня не было ни одного артиста там. Моя фамилия очень трудная для запоминания, но ее запоминали с легкостью, потому что было о чем говорить. И не только хвалили, а наоборот и ругали, опять-таки было о чем говорить.
А там о чем говорить, когда просто сапожник стоит на сцене, какая разница, кто.
Из разговора с Надеждой Стрелец