Когда, приехав поздно вечером из города, заглянул к ним в клуб, я будто очутился в киношной церкви птушковского «Вия». Такой же антураж: сплошное чёрное дерево, огромная высота потолков, непролазная «молодёжная» темень, разрезаемая жидкой совковой цветомузыкой.
Сельский ВИА играл что-то бодрое из «Воскресенья». Народ трясся и свистел, танцем назвать это было нельзя. Все были пьяные. Но — счастливые.
Ну, типа того:
ВИА висел почти что под потолком. То есть сцена устроена так, что музыканты находились высоко на балконе. И надо было задирать голову, чтобы их рассмотреть.
Я приехал на практику по ПТУ-шным железнодорожным делам (в 1970-х студентуру распихивали куда ни попадя — лишь бы отчитался в трудовом Дневнике. А там — хоть потоп.) И поскольку железной дороги в том далёком практиканском селе не было — меня определили в клуб. Музыкантом.
Заведующий культурой сразу заполнил мне Дневник: для ПТУ. Типа отработал, как и положено, кочегаром на тепловозе (гы-гы). Посему впереди у меня был — жаркий июльский месяц сладострастного раздолбайства. Сказочного раздолбайства, если по-современному.
Руководителем ансамбля был барабанщик по кличке Студент. Так случилось, что поселкового гитариста забрали в армию. И я со своими нехилыми, в общем-то, навыками оказался тут как тут: за грош пригодился.
«Нехилыми» — потому что я не только рвал струны у себя во дворе перед размазанными тушью чувихами. Рыдающими от слёзоструйных военизированных баллад. Но ещё и потому что знал ноты(!) — и мало того, мог уже импровизировать. Пофиг как — Клэптон, Кримсон или Сантана. Пофиг. (Ну… почти, кхе-х.)
Сыгрался-спелся с ансамблем довольно весело и рьяно. Этому способствовали ежедневный пляж, великолепная река. И — сухое вино в избытке. Городу — на зависть. [Кстати скажу, что снабжение того небольшого уральского посёлка было поистине царским — алкоголь, кеговое пиво (в СССР — редкость!), шикарная столовка. Зависело это, конечно, от кооперативных и коррупционных (сиречь кумовских) связей директората.] Но не суть…
Выступали мы чуть ли не каждый день. То — танцы. То — концерт: юбилей, праздник, дата. То — внезапное бракосочетание.
Тут надобно уточнить.
Суть в том, что я с детства наяривал на гармошке. Дедуля научил.
Он как выпьет (а пил часто), всегда выходил во двор нашего деревянного барака — и, надев наградной звенящий китель, брал двухрядку. Там во дворе — я и научился. Тем более что у дедули вскоре появился второй «срумент» — выменял на развале за какую-то «несущественную» юбилейную медаль.
Он мне скрупулёзно объяснил левую руку, правую: ну, сиречь действия клавиатур. И, медленно давя на клавиши, заставлял повторять за ним мелодию, такт, ритм. Так и настрополился.
Со временем многое, знамо, подзабылось. Но плясовую, камаринскую, частушечки — мог за милую душу зарядить в любом «нетребном» состоянии. (А выпивать в Союзе ой как любили! — от мала до вели́ка.)
Однажды — бац! — (а я уже спал) Студент звонит девятого мая почти ночью (почивал я в клубе, в кабине с телефоном):
— Братан, выручай! Гармонист упал, пережрал — встать не может. А свадьба — в разгаре. Денег дадут. Пожрать — дадут. Выпить — хоть залейся… Ветераны собрались, родня приехала... — выручай.
— Ты где? — квакнул я спросонья.
— Так и так, — сказал: — Улица Сормовская, дом 36.
— Бли-и-и-ин… Не слышал. Не найти же…
Ну, Студент, как мог, объяснил схему прохода. Нале-напра, туды-сюды, улица за улицей. 20 минут ходу. Давай, брат, не подкачай…
Ну, я и пошёл…
Пошёл-то — пошёл. Да непонятно, куда забрёл.
Свет — только на центральных деревенских улицах. Остальное — чисто по наитию. Иду-иду. Иду-иду…
Вижу — вдалеке, метрах в трехстах — яркая иллюминация, гомон, дикие крики. О, думаю, добрёл вроде, слава богу.
Бодро соскочил с тротуарных досок на середину дороги. Ускорившись.
О б.я!!!! — внезапно ушёл на дно. Провалившись в бездну.
Жизнь погасла. Свет потух. Звуки — умерли. Пришла смерть в натуре.
Дна — нету. Я — тривиально тонул в Марианской впадине!
Приступ тупого страха исчез так же быстро, как я понял, что бояться уже нечего, — кроме как преисподней. Надо бороться — за жись-жестянку. Мать её за ногу…
Тут же сосредоточился (времени-то нету!). Успокоился (дышать-то нечем!). Резко разогнул подкошенные страхом ноги. Встал. Ощутив под собою — землю.
Я — по шею практически в навозной яме. Наполненной грязной зловонной жижей. Наполовину с конским го.ном и остальными отходами сельской жизнедеятельности. И — живой. (А это важно.)
Выполз оттуда. Отряхнулся как мог. Почавкал-покандыбачил, обтекая, дальше — на свадьбу.
Ржач, который встретил меня при входе в до́бру хату, не воспроизвести словами.
Смог бы Флобер — со своими слонами-чудищами, страшными доисторическими мамонтами, совокупляющимися при первой возможности. Смог бы Блок — с болезненно хохочущими нехристями-коммуняками. Я — не смогу. И не буду.
Переодев в есенинско-лукошное ситцевое платье, играть на гармошке меня уже не просили. Обойдясь «магомаевско-лещенским» трындяще-трещащим магнитофоном: «Тынц-тынц. День Победы, как он был от нас…» — Оставив меня в покое.
Оставив меня просто — бухать.