Здорово окунуться в литературные воспоминания взрослых (в основном) людей...
Есть и студенты, и школьники. Но их немного. [Да и не «детская» это тема, чессговоря: — Сирин. Слишком сильно покрыта она «неутолимой печалью», — как сказал бы о. Флоренский.]
Интересен здесь, — в "новомирном" конкурсе, — даже не сам Набоков (казалось бы, что ещё можно о нём изречь?), а — люди во вселенной Набокова. Также — география произведений.
Весь СССР «...от Севастополя до Ленинграда и Полярного». Варшавский блок. Страны НАТО — проклятые капиталисты. Да-да, именно так, по-советски.
Ведь участники литсостязания в условном Набокове лицезрят — себя: в той потерянной навсегда стране. Кому-то — любимой. Кому-то — противной до тошноты. Тем не менее, родной и близкой по-любому. Многие конкурсанты в Союзе появились на свет, жили-поживали: "добра наживали"... Иные уехали потом из России.
Причём особенно остро эта «потерянность», оторванность от матери чувствуется в оптике человека, — навечно и, главное, безвозвратно(!) покинувшего отчизну. Сделавшего себя там, за океаном, — заново. Сделавшего блестяще. А это не каждому дано. И тематические произведения — тому порука: в них видно всё. И в первую очередь — видна авторская рефлексия самоё себя. И это — крайне важно.
Люди рассказывают бо́льшим счётом о себе, своих ощущениях, пристрастиях, метаниях-мечтаниях, любви и ненависти.
Покрытые ненавязчивым набоковским флёром воспоминания оборачиваются историей чьих-то собственных жизней. Собранные вместе тексты — превращаются в плотный сгусток прямо-таки материальной зависимости от духовного прочтения набоковских строк, набоковской биографии, набоковских привязанностей.
Огромная линия жизни сотен персонажей (а в турнирном массиве более 100 эссе!) прочерчивает электронную страницу журнала. Собравшую под своим крылом людей думающих, благодарных. Умных. Светлых.
Ради хохмы посчитал — в конкурсе около 250 упоминаний всевозможных «лолит». То есть по две нарицательных «лолиты» на текст. Это, конечно, показательно в плане конкретики набоковской популярности. Популярности, — как и всё происходящее в мире заграничного шоу-биза: — не всегда оправданной. Что ж делать, у каждого художника есть свои «мули», — как удручённо говорила Раневская об устоявшемся амплуа. Ей — неприятном.
Хотя по-настоящему литературный мир прекрасно знает Сирна "не лолитиного" — с бешеными спадами и взлётами, досадными проколами и великолепными находками. Со своим ни на кого не похожим очарованием. Жаждой счастья. Презрением к смерти. Ко лжи. К собственной гениальности, в конце концов.
И скажем, если бы вдруг в тёмной подворотне на меня напала страшная банда злых бакланов-филологов.
И спросила:
— Слышь, чувак! Выкладывай резко, как зафигачить хорошее эссе про Сирина?!
Я бы ответил:
— Слухай сюда, мужик. Запомни, фраер, на всю жизнь. Что наука набоковедение, критика о нём — давно уже превзошли-превысили объёмом созданное самим писателем. Посему надо быть очень и очень остроумным. Дабы накарябать что-нибудь сверхостроумное о том, — о чём уже тыщи раз все остроумно выразились, выплакались. И нахохотались. Поэл, штемп?..
