В свои 102 года он работает за компьютером, встречается со школьниками и студентами, много читает, наизусть цитирует Черчилля, имеет собственную точку зрения на события прошлого и настоящего. Последний из ныне живущих освободителей Освенцима Иван Мартынушкин почти четыре часа беседовал с корреспондентом ТАСС накануне Дня Победы. Иван Степанович поделился воспоминаниями о том, как сражался за украинские и польские города, как встречали узники концлагеря Красную армию
— В эти дни мы отмечаем уже 81-ю годовщину Победы. Вам до сих пор снится война?
— Почти все эти годы видел один и тот же сон. Мне как командиру взвода положен был личный пистолет. Когда в часть прибыл, мне сказали: "Слушай, лейтенант, сейчас у нас пистолета нет, как только появится, выдадим. А пока вот тебе винтовка кавалерийская". Она как обычная, но короче. Вот я с такой винтовкой и пошел в первый свой бой. Когда шел в атаку, вижу, упал боец, ему ноги прострелили, он уже почти без сознания, а у него автомат. Я взял этот автомат и вместе с цепью мы пошли. И когда немцы стали выбегать, наши кто лежа, кто с колена начали по ним стрелять. Я нажимаю на спусковой крючок, а выстрела нет. Я нажимаю, а выстрела нет. Трясу этот автомат, думаю, заело что-то, а все равно ничего. И во сне этом — хватаюсь за пистолет, нажимаю, а выстрела нет. Так в холодном поту и просыпаюсь каждый раз. Только недавно перестал этот сон приходить.
— Как для вас началась война?
— Был призван осенью 1941-го, отправлен в училище сначала на Дальний Восток, а потом на дополнительную подготовку в Сибирь. Осенью 1943-го нас погрузили — целый эшелон, по-моему, 250 офицеров было. Приехали на территорию Украины, а там началась за нашим составом слежка: сначала летали все время немецкие самолеты-разведчики, а потом прилетали бомбардировщики и бомбили эшелон. Тут уже появились и раненые, и убитые. Тут уже чувствуешь, что такое война.
В это время началось форсирование Днепра. Не доезжая фронта километров 60, нас сняли с поезда, и мы пешком пошли к Киеву. Я помню, мы вышли утром, всю ночь шли, пришли в Киев, уже наши форсировали Днепр. Мы уже прошли по наведенным мостам туда. Киев горел. Там нас встретили и зачислили на 1-й Украинский фронт, офицерский полк резерва. При каждом фронте тогда был такой резервный офицерский полк. Оттуда потом "черпали" офицеров и распределяли по дивизиям, полкам. Вот так я оказался на передовой, в части, которая потом уже освобождала Житомир — первый мой город, первые мои бои.
Там была очень сложная обстановка. Наши выбили немцев из Житомира, а немцы в Житомире сосредоточили огромное количество богатств, которые они хотели вывезти, — из Киева, из Житомира, из других городов — вещи, картины, реликвии, иконы. А их внезапно выбили, и эти эшелоны с ценностями так на путях и остались. Тогда немцы где-то там поднаскребли еще войск, а нам пришлось "драпать", как мы говорили. Сдали опять город, поэтому не успели даже возвратить эти богатства.
А потом очень долго мы перед Житомиром находились в окопах. Тогда фронт встал, затих. И начали проходить обычную учебу военную, обычная военная жизнь в окопах. А в первый бой уже пошли под новый, 1944 год. Это был первый мой бой под Житомиром.
— После Украины Красная армия уже пошла в Польшу, было освобождение Освенцима. Когда приближались к лагерю, вы понимали, что вас там ждет? Или увиденное стало неожиданностью?
— Передо мной же ставилась задача — освободить село. Как командир роты я мог знать обстановку впереди в нескольких километрах — какой-то поселок, какие-то дома. Когда мы подходили к Освенциму, никто ничего не знал о том, что там. Очередное село Аушвиц-Биркенау. Я помню, тогда уже Висла была замерзшая. Мы переходили Вислу, ночь провели на берегу, а утром, когда рассвело, пошли в атаку. Выбили немцев из такого большого поселка. Проходим поселок, и вот огромное поле, огороженное колючей проволокой, а там ряды каких-то зданий. Первые тогда мысли были, что это какая-то немецкая база или какие-то склады с немецким имуществом. А потом мы стали замечать, что из этих зданий выходят люди, они нас приветствовали, нам махали, что-то выкрикивали. И тогда мы уже стали понимать, что здесь что-то не то. Но потом, когда мы зашли в сам лагерь... Подошли к группе узников, как говорится, вплотную столкнулись с содержанием этого лагеря. Тогда и начали понимать, что это такое. Они [узники] нам тоже начали что-то рассказывать.
— Как они выглядели?
— Все много раз видели на фотографиях, на кадрах хроники эти стены с колючей проволокой и массой людей за ними. Но это уже было тогда, когда их помыли, когда их привели в порядок. Вот тогда уже были съемки. Действительность была страшнее, чем осталась на пленке. Хотя сейчас это назвали бы постановочными кадрами. Все наши службы информации, съемочные группы были брошены туда, чтобы посмотреть и рассказать всему миру о том, что там [в концлагере] творится.
Освенцим — это только ведь один лагерь, а мелкие лагеря были расположены в радиусе почти 30 км — там небольшой лагерь, там небольшой лагерь. Немцы где-то дорогу делают, и около этой дороги тоже огораживают территорию, и там какая-то группа узников у них [находится]. Но Освенцим, конечно, был первым по величине и по составу. Когда мы сопровождали [президента России Владимира] Путина в 2005 году на памятные мероприятия в Польшу, вместе с нами была узница этого лагеря Ирина Михайловна Харина. Она была разведчица. Ее группу неудачно сбросили в тыл к немцам. Она оказалась в лагере, находилась там два года. Она нам рассказывала всякие детали, подробности, как они там жили, кто как вел себя.
— Что-то особенно вам запомнилось, какие-то моменты?
— Когда мы уже вошли в лагерь, из барака вышли человек восемь–десять. Они так закутаны были, с головой, в какие-то одеяла или тряпки, трудно даже сказать. Неудобно даже было вглядываться, рассматривать. Мы уже поняли, где находимся. Эти люди жили в аду. Мы в одни ворота заглянули, в эти бараки. Видели — на нарах шевелится кто-то. Понимали, что это узники, которые даже не смогли выйти нас встретить.
Ирина Михайловна рассказывала, что примерно за неделю до нашего прихода в лагере уже слышали артиллерийскую стрельбу, бои приближались, узники чувствовали, что вот-вот придет Красная армия и освободит их. И немцы это тоже чувствовали, чувствовали, что придется бросить лагерь. Поэтому всех, кто мог передвигаться, они собрали, построили в колонны и погнали вглубь территории. Потом уже это назвали "марш смерти", потому что узники падали, замерзали, гибли. Тех, кто не мог идти, расстреливали или бросали. Погибло очень много в этом "марше". Ирина Михайловна была в той колонне, чудом бежала с подругой, пряталась у поляков.
— Среди узников были люди многих национальностей?
— Первая большая группа — это советские солдаты, советские офицеры. Как нам говорили, эта группа была 15 тыс. человек. Они попали туда в феврале 1941 года. А где-то к началу следующего года их уже никого не стало. На них начали испытывать тот газ, "Циклон Б". Первые испытания они провели на наших военнослужащих. Поэтому эта большая группа исчезла за какие-то месяцы.
Наша спутница, которая находилась в основном среди женщин, рассказывала, кто как себя вел. Там очень много гречанок было. Говорит, что они все быстро очень погибли. Они привыкли к теплу, легко еще были одеты, очень быстро все исчезли. Рассказывала о француженках. Как их вывели из бараков, построили и повели в газовые камеры, а они запели "Марсельезу". Они пошли со своим гимном, понимая, что идут в свой последний путь. Вы, наверное, видели фотографии этих ребятишек у колючей проволоки. Девочка там стоит, показывает ручку с номером. Я с ней в мирное время встречался и в Москве, ездили выступать в Краков, в Освенцим, в Израиль. Долго поддерживали связь. Уже не с ней, а с ее дочерью. Некоторое время назад дочь сообщила, что мама закончила жизнь.
— Вы помните, что почувствовали, когда увидели весь этот ужас своими глазами?
— Какие тут чувства? Единственное только думаешь: "Господи, ведь ты здесь же мог оказаться, это для тебя тоже все приготовлено. Но вот так сложилась твоя судьба, что ты туда не попал, а все могло быть". Это тот ад, который был предназначен для нас всех — и для военных, и для мирных, и для евреев, и для всех национальностей.
— Это был самый страшный момент войны?
— Нет, я бы не сказал страшный. Не столько страшный, а какой-то такой скорбный, что ли. Ты на себя примеряешь, думаешь, что мог сюда попасть, что судьба твоя вот так сложилась, тебя там нет, а в общем и ты там мог быть. Истинный масштаб трагедии узнали, когда начался Нюрнбергский процесс.
— Еще более 10 лет назад вы признавались, что не постеснялись бы в лицо заявить главе МИД Польши, сказавшему, что Освенцим освобождали украинские солдаты, что он подлец...
— Вообще я не сторонник того, чтобы государственных деятелей называть подлецами или сволочами. Хотя некоторые этого заслуживают. Это говорит о слабости. Сила заключается в том, что надо не говорить, а делать.
— Освенцим же освобождали не только украинцы, правильно?
— У меня там все были. Армянин, командир взвода, прямо перед лагерем погиб, лежа за пулеметом. Старшина роты моей был казах. Украинцы, казахи, грузины, армяне там были, совершенно разные люди. Когда премьер-министром Польши стал [Матеуш] Моравецкий, он в одном выступлении сказал, что войска Красной армии могли бы намного раньше освободить Освенцим, тогда было бы меньше жертв. Я тогда ответил на его выпады. Старался корректно.
Сказал, что деятель такого ранга должен бы понимать ход событий, передвижения войск, что мы без отдыха двигались не один месяц, были сильно потрепаны, нуждались в отдыхе и перегруппировке. Поэтому мы какое-то время не наступали, но это не потому, что мы не хотели. Я согласен с Черчиллем, который в книге "Вторая мировая война" написал о том, что очень часто польским народом руководят гнуснейшие из гнусных. Это ведь храбрый народ. Черчилль говорил, что в сложные времена одни поляки борются за правду, а другие пресмыкаются в подлости.
— А как к вам относились поляки, которых вы освобождали от фашистов?
— Когда мы Краков освободили, остановились на какой-то улице. Я вижу, из подъезда выходит поляк, одет прилично, в шляпе, пальто. Идет прямо ко мне и спрашивает: "Господин офицер, у меня немцы забрали пианино. Но его не увезли. Оно осталось вот там, в том доме. Не могли бы ваши солдаты взять и принести его ко мне?" Я обалдел. Мы еще в глине все, только из боя вышли. А солдаты рядом стояли, кричат мне: "Товарищ старший лейтенант, да пусть покажет, где его эта музыка, отнесем мы ему". Они нашли веревки какие-то, подхватили пианино и ему принесли. И он тогда мне говорит: "Я вам покажу, где солдаты могут остановиться, а вас я приглашаю к себе в квартиру". У него небольшая такая квартира оказалась. Я зашел, посмотрел — пол паркетный, полированный лак. А потом на себя посмотрел, на свои сапоги. "Нет, пан, спасибо, но я уже там со своими солдатами".
Когда мы выходили из города, там местечко, пригородные такие дома, остановились в первом доме. Пришла кухня, собрались поужинать. И тут я вдруг вспомнил и спрашиваю, а какое сегодня число? Ребята говорят, 18-е (января — прим. ТАСС). Так у меня же сегодня день рождения! "О, есть повод, значит", — обрадовались. Нам же давали по 100 г ворошиловские. Стали собирать стол. Хозяева лет около 40, две дочки у них маленькие, узнали, в чем дело. Смотрю, несут свои соленья, еще что-то. Мы вместе за столом все сидели, с хозяином и хозяйкой, разговаривали, выпивали. А хозяйка все вставала, вокруг стола ходила, вглядывалась в нас и повторяла: "О, матка боска! Яки млоды хлопаки, яки млоды хлопаки! Ой, як тяжко вашим маткам!" Потом, когда мы уходили, она нас благословила.
Когда мы Силезию освободили, Силезию отдали полякам. Там население было онемеченные поляки — фольксдойче. Когда полякам передали, поляки ринулись туда, некоторые стали заниматься грабежами, выселять этих фольксдойче — два часа, собирайся и уходи. Новый владелец смотрел, что собрали, выгребал вещи. Эти немки приходили к нам жаловаться (целый год после войны Иван Мартынушкин был оставлен на службе в местной комендатуре города Катовице — прим. ТАСС). А у нас категорическое указание — не вмешиваться. Есть польская власть, пусть разбираются.
Но жалко же их. Один раз немка с детьми пришла, все у нее поляки отобрали. Вот кто-то из солдат: "Товарищ старший лейтенант, так я пойду разберусь". Приходит, докладывает: "Все в порядке". Он там потряс, возвратил. Вот пришлось нам защищать немок от поляков. Так что разные эпизоды были. Или еще такой момент: у нас после войны все в разрухе, а в Польшу отправляем стройматериалы, зерно. Такое было распоряжение — брали на пропитание и снабжение.
— Почему сейчас в Европе, на Украине предпочитают все это забыть, все исказить, всю историю переписать, как вы думаете?
— Это, по-моему, естественная такая вещь, потому что Россия с ее огромной территорией, с ее народом, с ее каким-то особым стилем жизни, с особым менталитетом, а главное — с огромными богатствами, которых не хватает в других странах, она была, есть и будет неугодной для многих. Дай Бог, чтобы эту войну выиграли скорее, тогда, может быть, эта враждебность на какой-то период затихнет. А потом все равно опять начнется все это дело. Я помню одно из первых обращений Путина к избирателям. Он прямо говорил, что пора понять, что нам нужно в первую очередь заняться своими вопросами. И не допустить превращение всего в безответственную говорильню. А у нас сейчас очень много болтовни. У нас тут столько задач, столько проблем, столько всего.
И вообще я, откровенно говоря, переживаю за наши службы информации. Есть над чем поработать и подумать. Я считаю, что в пропаганде где-то большой перебор, надо немножко покомпактнее и попродуктивнее. Вот сейчас идет борьба даже вокруг темы освобождения Освенцима. Везде вдалбливают. Сами поляки говорят: "Нас освобождали американцы". Я помню, мы приехали туда с группой наших ребят, которые снимали бои за Краков для фильма "Краков — взрыва не будет", фильм о том, как город был спасен.
И вот мы пришли на регистратуру в гостиницу, а там девушки спрашивают, о чем будет фильм. Наш режиссер говорит, что фильм об освобождении Кракова, Польши Красной армией. Она отвечает: "А нас освобождали американцы". Тогда режиссер достает купюру, €100. И говорит: "Вот вам деньги, мы после съемок придем, вы хоть нам покажете могилу или, может, живого американца, кто освобождал, или где-то какое-то упоминание о нем". Когда мы вернулись, девушки дрогнули: "А как это могло быть, что мы так думали?" Даже взрослым людям в подсознании создают картинку, что их освобождали американцы, а не мы.
— И как нам с этим бороться?
— Нам бороться нужно у себя. Я считаю, что еще не сделаны выводы из перестройки страны 1990-х годов. Это годы духовного давления, духовного, скажем, мародерства и вандализма. Я помню выступление министра Ирины Хакамады. Она сказала, что мы будем жить тогда хорошо, когда вымрет вот это поколение. То есть когда наше поколение вымрет. И тогда начался настоящий геноцид. Срывали орденские планки, плевали в стариков. Унизительное отношение тогда было. Оно и сейчас довлеет во многом, особенно на молодежь. Еще я считаю, что в нашем календаре должна появиться памятная дата — 27 января — день освобождения Освенцима, с которого началась освободительная миссия Красной армии в Европе. И в школах в этот день проводить такие беседы. Это очень важно. Что они там говорят на Западе — это их дело. Но нам-то говорить нужно то, что полезно для наших поколений. Нам надо воспитывать здесь своих.
У нас школа рядом, ребята собираются, я их спрашиваю: "Кто-нибудь знает об Освенциме?" Молчат, ничего.
— Неужели? Почему?
— Решать этот вопрос должно Министерство обороны. А оно мне отвечает, что это такое маленькое военное событие, как они рассматривают с военной точки зрения. Да, может быть, с военной точки зрения это не Сталинградская битва, не битва под Москвой. Но оно огромное политическое и воспитательное значение имеет. Я так и писал Путину, Медведеву, но они пересылали в Министерство обороны. А я считаю, что сейчас это особенно важно. Нас никуда больше не приглашают на памятные мероприятия за границей. Но у себя-то дома мы должны знать и помнить. Так что надо еще очень-очень много работать, мне кажется. И ввести единое понимание, что тыл должен быть очень крепким. А все наносное, мусорное, оно в любой момент может рухнуть.
— Но будем надеяться, что все-таки выйдет по-другому.
— И я тоже надеюсь. И даже больше — уверен. Часто бывали такие моменты, когда мы на краю гибели, и все-таки мы побеждали. И все-таки наш крепкий дух побеждал, и мы выдерживали. И мы оставались все равно великой страной, великой державой. Думаю, что так оно и будет. Дай Бог. Но для этого надо воспитывать сейчас новые поколения все-таки уже по-другому. Учить и патриотизму, и анализировать, и читать. А сейчас действительно нужна победа, и победа скорая. Я понимаю, что если мы здесь проиграем, то "узел завяжут на нашей шее". Поэтому нужно все сделать для того, чтобы мы победили и закончили эту войну.
— А как вы встретили тот День Победы — 9 мая 1945-го?
— В госпитале в Чехословакии. Лечился после ранения. Проснулся от выстрелов, думал, опять бой. А то в воздух на радостях стреляли. "Проспал ты, лейтенант, Победу!" — подсмеивались надо мной.