Они то разговаривали, то затевали какую-нибудь игру, и так время незаметно пролетело до конца рабочего дня. Катя зашла за дочкой – им пора было домой.
— Ты еще придёшь? – спросил Данька с такой надеждой, что Варя вопросительно взглянула на маму:
— Можно ведь?
— Данечка, она обязательно придет, только в выходные дни, хорошо? Ведь Варя учится в школе, а потом дома делает уроки. И у нас как-то не получается, чтобы я забежала за ней – привела ее сюда, потом отвела обратно. Но в субботу и воскресенье Варя будет тебя навещать. Я рада, что вы подружились. Ну, что тебе принести в следующий раз? Хочешь пирожное или какие-нибудь фрукты?
Начало читать здесь
Варя хотела сказать матери, как ее поразило, что Данька в первый раз в жизни увидел и попробовал мандарины из ее рук. Но она взглянула на мальчика и сдержалась, не стала говорить, чтобы не смущать приятеля. Варя была тактичной девочкой.
А Катя потрепала Даньку по голове. Ей всё время хотелось его приласкать, будто она чувствовала, что мальчик обделен вниманием дома. К тому же она хорошо представляла, как осложнится его жизнь из-за увечья, и сколько сил ему придется приложить, чтобы не начать жалеть себя, а научиться радоваться тому, что осталось ему доступным.
Его отца она знала совсем немного. Но Николай ей нравился – казался ответственным, добрым и внимательным человеком. Если бы он остался жив, то сделался бы опорой для сына. Но каково придется Даньке с матерью, поведение которой невозможно предсказать? И для Любы это тоже испытание – вдруг оказаться с сыном-инвалидом на руках.
Варя не захотела ждать следующих выходных и придумала выход. Теперь, вернувшись из школы, она старалась поскорее сделать уроки. И, если удавалось расправиться с ними быстро, просила бабушку, чтобы та отвела ее в больницу. А та и сама жалела мальчика, и непременно собирала ему передачу. Уже в магазине подбирала что-то для больного. То бананы в корзинку положит, то шоколадку. Дома испечет пирожков.
Но Данька ждал Варю совсем не из-за вкусных гостинцев, хотя неизменно радовался им. Впервые у него был друг, с которым они могли говорить на одном языке. Всё-таки взрослые – это другое дело. В рассказах Вари для него открывался целый мир. Девочка уже успела кое-где побывать со своими родителями. Она рассказывала Даньке о море и южных городах, о поезде, в котором они ехали туда и обратно. Да даже о своей обычной жизни – о школе, об учителях и ребятах, о строгой бабушке, которая заставляет переписывать домашнюю работу, если в тетрадке есть хоть одна помарка. Всего этого у Даньки не было, и он завороженно слушал.
Ему самому отчаянно хотелось рисовать. Такой уж он был, что все впечатления и чувства ему нужно было излить на бумагу. Но тут он отчетливо понял, что рисовать как прежде больше не сможет. Взрослый человек сдался бы, но детство не знает слова «нет». Данька стал думать о том, что может быть – научиться держать в зубах кисточку или карандаш? Она даже хотел попросить Варю принести ему несколько карандашей и альбом. Но постеснялся. Он предвидел, что на первых порах ничего не получится, и не хотел показывать ей беспомощные неуклюжие рисунки.
Потом произошел случай, который запомнился обоим. В небольшой районной больнице не было детского отделения. И здесь же, на этаже, лежал мальчик, которому удалили аппендицит. Когда его навестили друзья, он повел их «посмотреть на Маугли». Данька у многих ассоциировался с этим литературным героем.
Хорошо, что в этот момент рядом с мальчиком была Варя. Они с Данькой мирно играли, когда дверь распахнулась. В коридоре стояло несколько мальчишек. И одни из них, в полосатой пижаме, указал на Даньку:
— Вот он, этот дикий…. Честно, его в лесу нашли. Он на людей кидался…Поэтому ему и руки отрезали…
Мальчишки смотрели с жадным любопытством. Данька растерялся от неожиданности. Варя сжала кулачки:
— Пошли вон отсюда!
— А что что?!
И тогда Варя подскочила к двери. Войти в палату мальчишки еще не успели, и этой самой дверью она хлопнула так, что угодила одному из насмешников по лицу. Тот взвыл от боли. И ясно было, что сейчас вся эта стая накинется на девочку.
Данька с трудом приподнялся. Но тут Варя завизжала так пронзительно и на такой высокой ноте, что в коридоре немедленно послышались шаги бегущих медсестер.
— Они тебя могли побить! — сказал Данька подруге, когда озорников увели в другую палату.
Девочка пожала плечами:
— Ну так что ж, сдаваться? Как-то противно поджимать лапки, когда с тобой поступают так подло…
Позже Данька не раз вспоминал ее слова. Его собственная мать навестила его лишь однажды, незадолго до выписки. Принесла ему пакет пряников – это было обычное лакомство, которое ему покупали дома. Данька так много нового увидел за последнее время, что ему казалось – прежняя жизнь осталась где-то позади, и он в нее не вернется. Но вот она – мать, сидит рядом в своем полушубке, который источает знакомые запахи. Она казалась здесь чужеродной. Её место было там, в лесу.
— Ну как ты себя чувствуешь? – спросила мать неловко.
— Да уже почти не болит, — ответил он осторожно.
И действительно, по сравнению с той болью, которую он испытал в первые дни, сейчас Даньке не на что было жаловаться.
— Пальцы то все тебе отняли? — уточнила мать.
Руки Даньки были забинтованы, поэтому Люба еще не видела, как они выглядят.
— Все – ответил он.
— И что ж теперь делать?
Это мать у него спрашивала… Данька сам боялся думать, как жить дальше. А пуще всего он не хотел оставаться с матерью наедине. С нее станется – она и еду приготовить забудет. Если бы отец не напоминал – маленький Данька нередко оставался бы голодным. Потом он выучился самое простое стряпать сам. А теперь как?
— Про пенсию хлопотать надо, — решила мать, — Тебе это… группу инвалидности оформят. Потом за отца начислят – пенсия по потере кормильца, значит. В интернат я тебя не отдам. Что там хорошего в интернате, среди чужих людей…
— А, может, отдашь? — неожиданно для самого себя спросил Данька, — Тебе я теперь не помощник, только обуза.
— Да ладно, — мать отмахнулась, — Проживем как-нибудь. А чужие люди только измываться над калекой будут. Так что, давай, сын. Поправишься маленько, оформим все документы и я тебя домой заберу. Тут надо еще подумать, может тот дом продадим, где-нибудь в деревне купим…
Даньке было жалко дом, построенный руками отца, но он понимал, что мать вряд ли одна справится с хозяйством. И жить вдали от людей, когда он теперь ни в чем не сможет ей помочь – это не дело. Как ни крути, надо переезжать.
— Ты расскажи хоть, как похороны прошли, — попросил он, — Если мне деньги станут платить – давай отцу памятник поставим хороший.
— Ты себя богачом пока что не чувствуй, - в голосе матери появилась насмешка, — Мертвым, Данька, ничего не нужно. Нужно живым.
— Отец же меня спас, — тихо сказал Данька, — Если бы не он…
И вдруг он отчетливо понял, что, если бы матери пришлось выбирать между ними двумя, она точно предпочла бы, чтоб выжил отец. Тем более – сын остался калекой.
Варя тоже думала о дальнейшей судьбе своего нового приятеля. До этого она жила размеренной жизнью, где каждый день дарил какие-то небольшие радости. Она равно любила обоих родителей. Отец у нее работал ветеринаром, и нередко разрешал дочке сопровождать его в поездках. И Варя, хоть и была еще маленькой, думала, что, когда вырастет, тоже будет лечить кого-то – людей или животных. И Даньку ей тоже хотелось вылечить. Но что ее встревожило больше всего – когда бы она ни навестила приятеля – никогда она не заставала возле него гостей. Ни друзей, ни – что было еще более странно – матери.
— Мам, а давай возьмем его себе, — как-то попросила она Катю, — И Даньке у нас будет хорошо, и мне веселее.
— Да кто ж его нам отдаст, — голос Кати звучал непривычно серьезно и грустно, — У него мама есть, у нее на сына совсем другие планы.
— Ну может, мы хоть на лето будем брать его с собой, а? Его мама никуда не возит…А мы его возьмем на море. Ему это будет очень полезно, правда, мам?
— Там посмотрим, Варечка, — и Катя перевела разговор на другую тему.
Между тем Люба приступила к осуществлению своего плана. Действовала она неумело – желания у нее были, но вот житейская сметка отсутствовала. Даньке действительно оформили группу инвалидности и пенсию. Деньги решено было начислять на карточку.
А вот с продажей дома не заладилось. Все признавали, что изба хорошая, но не нашлось второго такого Николая, готового поселиться в глуши. Предложения поступали такие, что их, иначе как издевательством и не назовешь. Кто-то предлагал купить избу на разбор. За гроши, которых Любе не хватило бы на самый бедный домик в деревне. Кто-то хотел обустроить тут охотничью избушку – погреться зимой, переночевать летом. И тоже давал копейки.
Так что Люба, когда Даньку выписали, привезла его в прежний дом.
— Не буду торопиться с продажей, — сказала она, — Не хочу продешевить. Отец твой, когда эту избу строил, душу в неё вложил.
Но теперь на нее свалились все заботы по хозяйству, которые прежде брал на себя отец. И она предупредила Даньку:
— Еду я сготовлю, но возиться с тобой, кормить-поить мне некогда, учись как-нибудь сам есть.
И мальчик занялся, как бы сказали это теперь «развитием навыков самообслуживания». Он не только научился со многим справляться без посторонней помощи, но еще и делал кое-какую несложную работу по дому. Часто что-то падало на пол, порой – билось, Люба ругалась, но больше всего Даньке не хотелось чувствовать себя беспомощным инвалидом.
Он знал, что Варя не придет навестить его сюда, в лесную избушку. И попросил мать:
— Давай накопим из моей пенсии. Может быть, есть какой-то транспорт для таких, как я. Будем ездить в деревню хотя б, или даже в райцентр.
— Ты на эти деньги губы не раскатывай, — отрезала Люба, — Теперь я за тебя ответственность несу, так что буду тратить, как считаю нужным.
У Даньки обиженно дрогнули ресницы. Отец никогда не разговаривал с ним так, даже когда он был совсем маленьким. А мать, похоже, взяла пренебрежительный тон раз и навсегда.
Но хуже всего было то, что, не видя никаких перспектив, Люба снова начала пить. И чем больше она в это дело втягивалась, тем страшнее ей было возвращаться в деревню. Там не скроешь, что ты с утра до вечера пьяная. Начнут ходить разные комиссии. Она хорошо помнила, как это было с ней самой. Даньку, в конце концов у нее отберут, и засунут в какой-нибудь интернат. А то, и того хуже, найдется семья, которая пожелает его усыновить. Позарится на пенсию. И на что тогда ей, Любе, жить? В деревне ее все станут презирать – живет в нищей семье, родительских прав лишена, бухает каждый день. По сравнению с Катей - это настоящее дно. Да и пить не на что будет. Замкнутый круг получится. На работу ее не возьмут, потому что алкашка, а чтобы спиртное покупать – денег не станет. Перспектива самая что ни на есть мрачная.
И Люба придумала. В один из дней она трудилась с утра до вечера, очищая подвал, от накопившихся в нем вещей. Потом принесла туда матрас, низенькую табуретку. А самое главное, надежно закрепила на стене длинную собачью цепь. Длиной метров в десять. Бог весть как она завалялась в хозяйстве, никогда у Николая собаки на цепи не сидели. Так что цепь была заржавевшей и тяжелой.
Даньку мать заманила в подвал ничего ему не говоря. Но ей пришлось обрисовать ему будущее, когда она приковала его за ногу.
— Будешь сидеть тут, — велела она, — И что б молчал. Сам понимаешь, как сейчас с тобой тяжко. Нет у меня больше сил все это терпеть. Так что смирись лучше. Еду я тебе принесу, помои за тобой вылью… не помрешь…
Сначала Данька не поверил. Он видел, что мать опять пьяна, а когда она перебирала лишнего, с ней такое случалось. Она была вспыльчивой, и порой могла нести совершенно несусветные вещи. Он решил, что у нее выдался такой день – неудачный, и всё скоро образуется. Завтра. А может быть, уже сегодня. Через несколько часов она остынет, спустит его с цепи и даже прощенья попросит. Надо ее только не раздражать.
Но решение спрятать сына от всего мира Люба приняла всерьез. Это сначала, когда оно только мелькнуло у нее в голове, оно показалось ей диким. А если разобраться и привыкнуть к этой мысли. Она будет кормить и поить Даньку. Молодой, не помрет. Деньги его станет снимать с карточки, на что ей надо…Конечно, время от времени ее будут спрашивать о судьбе сына, но в селе все свои, поверят на слово, что с мальчиком все нормально. Тут такое было в ходу – и на почте могли выдать заказное письмо не самому адресату, а его соседу, пообещавшему что отнесет конверт по адресу. И деньги члены семьи получали один за другого. Порой за бабушку в ведомости расписывалась внучка. Всё на доверии. Вряд ли кто-то решится тащиться так далеко в лес, чтобы проверить свои подозрения.
Не купили у Любы дом, не дали за него настоящую цену — что ж, и в этом есть что-то хорошее. Никто не будет мешать ей жить так как хочется. А зная Даньку, она была уверена, что сын не станет скандалить, кричать… Поплачет и поймет, что у него еще не худшая жизнь для калеки. Сыт-напоен, в тепле…как-нибудь перебьется без остального.
Люба не заглядывала далеко вперед. Она будет скрывать свою тайну от других, пока сможет, а там видно будет.
(продолжение следует)