- Праздника не будет. – Он проговорил эти слова с явным удовольствием, с толком, чувством и расстановкой, и с усмешкой обвел взглядом тринадцать детских лиц.
Они были такими разными, но сейчас выражали смесь одинаковых эмоций – растерянность и неверие. Мистер Джонс почувствовал удовлетворение, которое растекалось по груди, по плечам, стекало к локтям, и собиралось тёплым морем прямо в ладонях.
- Праздника не будет. Поэтому после школы, вы вернётесь в интернат и останетесь там до завтра. Завтра миссис Элипсон отвезёт вас на экскурсию.
Тринадцать детских лиц, возрастом от десяти до двенадцати лет, выражали обиженную обреченность. А в тринадцати парах разноцветных глаз плескалась потаённая ненависть к своему куратору, этому мистеру Джонсу, маленькому, обиженному жизнью учителю. Но тринадцать детей ни слова не сказали, только некоторые мазанули взглядом по календарю и снова вернули взгляд к страницам учебников.
Честно было бы сказать, что мистер Джонс ненавидит своих подопечных. Его раздражали эти молчаливые копии взрослых, которые сразу прекращали свои странные детские игры, при его приближении. Но эти ещё ничего, вот был у него класс младше… А эти просто внимательно смотрят, словно россыпь маленьких паучков на своей паутине. И в паутину эту попало слишком большое насекомое, и теперь тринадцать паучков совершенно не знают, что с ним делать.
У мистера Джонса была теория, что дети – это маленькие инопланетяне. С возрастом они забывают о своем ином происхождении и превращаются в обычных взрослых, но, конечно, иногда бывают исключения. Например, художники, или писатели, или скульпторы, да и все эти странные творческие люди, которые не в состоянии решить простейшее математическое уравнение, зато в совершенстве владеют кистью или пером. А вот эти, которые бьют себе татуировки? Не это ли отклонение от нормы, дикость, демонстрация своей необычности?
Мистер Джонс боялся и ненавидел всё необычное и странное, а дети были именно такими.
Поэтому он и решил, что эти маленькие чудовища не достойны этого языческого праздника тыкв и странных костюмов. Они будут сидеть в своих комнатах, прилипать носами к оконным стеклам и смотреть на чужое веселье, а он, он уж точно позаботиться о том, что бы они не почувствовали радости в этот вечер!
Он так упивался своими фантазиями, что даже почти не обратил внимания на то, что класс опустел, и эти маленькие человечки направились к своему корпусу. Мистер Джонс пронаблюдал за грустно опущенными детскими головами, которые скрывались в чёрной пасти входа в интернат и довольно кивнул. Школа была прямо через дорогу, поэтому он мог проследить за тем, как на первом этаже, в трёх их комнатах зажигается свет. Он достаточно выдрессировал своих подопечных, что бы они выполняли его приказы.
В груди мистера Джонса стыла радость победы.
***
Закончив с делами в школе, он вышел из здания на улицу, полной грудью вдыхая свежий, осенний воздух. Уже стемнело, и улица полнилась разнообразными уродами.
Мужчина поморщился, поправляя шляпу, и направился к переходу через дорогу, не обращая внимания на серебрящийся в ночи смех и рвя своим мрачным видом паутину веселья. Кто вообще мог придумать такой идиотский праздник? Зачем вообще нужны праздники? Пустая трата денег и времени.
Кто-то оставил тыкву, с вырезанной рожей, прямо на поляне перед интернатом.
Пляшущий внутри огонёк свечи заставлял зубы тыквы гнуться и прыгать, и мистера Джонса передёрнуло от отвращения. Именно поэтому он от всей души пнул ненавистный оранжевый шар, и после этого его снова продёрнуло – свеча потухла, а ошметки тыквы были похожи на чужую разбитую голову, да ещё и ботинок испачкал.
В интернате было очень тихо. Праздник поклонения тыкве пришёлся на выходные, когда родители забирали своих детей домой на выходные. Только у класса мистера Джонса по тем или иным причинам не было возможности вырваться из под опеки ненавистного учителя. Его комната находилась на первом этаже, рядом с комнатами других детей. Это была лишняя возможность помучить, держать под контролем, показать свою власть.
Интересно, сколько таких людей живёт по всему белому свету – обиженных, вымещающих свою злобу на более слабых, на тех, кто не может сопротивляться.
Комната мистера Джонса была такой же напыщенной, с первого взгляда, как и её хозяин, и такая же бесполезная по своему наполнению. Он собирал маленькие безделушки, которые во множестве стояли на полках; отвратительная бульварная писанина в изобилии заполняла шкаф, предназначенный для одежды; а сама одежда небрежной кучей валялась в дальнем углу комнаты. Так же здесь противно пахло чем-то кислым, а окно, плотно занавешенное чёрной тканью, никогда не открывалось с того момента, как Джонс въехал сюда.
Он как раз устроился в любимом кресле и листал журнал, когда из коридора раздался неожиданный топот маленьких ног, звонкий смех и хлопнула дверь. Джонс подскочил в кресле, как ужаленный, а изнутри возбухала и поднималась волна злости. Да как они вообще смеют?! Обычно эти маленькие чудовища тихо сидели в своих комнатах, зная, что рядом находиться их учитель. Топот стих как раз в тот момент, когда Джонс открыл дверь, только мелькнула маленькая фигурка в самом конце коридора, где была лестница в подвал.
Возмущенный учитель направился туда, гневно раздувая ноздри и попутно заглядывая во все три комнаты детей. Судя по скрюченным фигуркам под одеялами, которые слабо освещались светом из окон, они уже давно были в своих кроватях. Досконально проверять Джонс не стал – нарушитель спокойствия должен был быть пойман прямо сейчас, иначе успеет проскочить и скрыться, а этого Джонс точно не мог допустить.
Он направился в конец коридора. Дверь подвала была приоткрыта, и снизу снова раздался смех, он грозно упер руки в бока и гаркнул вниз, в темноту:
- Быстро поднимайся сюда! Я говорил о том, что непозволительно выходить из своей комнаты!
Ответом ему был задорный, дразнящий смех снизу, словно приглашающий его спуститься и самолично заняться нарушителем. Гнев заполонил сознание мистера Джонса, словно внутри его черепа лопнул надувной шар с красной жидкостью. Он начал медленно спускаться по лестнице, кипя гневом и мыслями о том, как накажет этого маленького человечка, в красках представляя его казнь. И он даже не понял сначала, что произошло. Мир замер, после чего с головокружительной скоростью темнота подвала ринулась ему на встречу. Он падал, ударяясь о ступеньки, пока в шее что-то не хрустнуло, заполняя сознание уже тьмой настоящей.
Конечно, все решили, что это был несчастный случай, хотя никто так и не понял, что понадобилось Джонсу в подвале в столь позднее время, и почему он не включил свет, но не кривя душой, моно было сказать, что все выдохнули после его похорон.
Главное, что дети успели отвязать веревку, благодаря которой они избавились от Джонса.
