Георг сошёл с ума резко и неожиданно.
Он всегда возвращался домой ровно в восемнадцать ноль ноль, и знал, что к этому времени его будет ждать ужин, сегодня была пятница, значит, это будет горячая лазанья.
Шесть маленьких тарелок и две большие.
Георг любил порядок во всём, будь то работа или семейная жизнь. Когда он брал жену, он сразу поставил её перед фактом - она должна соответствовать его требованиям и подчиняться его правилам и укладу в жизни. Пришлось, конечно, несколько раз прибегать к крайним мерам, но, в итоге, он получил желаемый результат.
Для Георга было важно соответствовать понятиям приличного общества.
Большой дом, дети, прекрасная жена и работа в Министерстве, что может быть лучше?
Но, на самом деле, он мало заботился о душевном благополучии своей семьи.
По средам, вторникам и четвергам на ужин были спагетти с котлетами и свежевыжатый сок. В понедельник он предпочитал ужинать горячим, запечённым картофелем. На выходных он всегда держал небольшой выбор из трёх блюд, и утром, завтракая, сообщал жене о своих желаниях.
Конечно, в его доме было важно то, чего хотел он.
Но сегодня всё было по другому.
Он долго стоял перед входной дверью - приехал домой на час раньше. Внутри слышался топот множества, детских, ног, которые играли и громили дом, пока их отца не было. Смех звенел, перекатывался из угла в угол, добирался до самых отдалённых закоулков чердака и подвала, прыгал, словно разноцветные мячики, по ступенькам лестницы второго этажа.
Георг слушал, и ждал.
В половину шестого, смех смолк, и топот ног стал нервным. Негромкий голос его жены увещал, командовал, прибирал. Раскладывал вещи по полочкам, вытирал пыль, умывал детей и переодевал их. Как бы Георг не прислушивался, он не мог услышать шагов супруги.
Он думал о том, что теперь будет.
Он думал о том, что лазанья уже не имеет значения, хотя из приоткрытого окна кухни уже чувствовался заманчивый запах.
Он думал о детях, которым являлся отцом, которые походили на осенние, опавшие листья - такие же хрупкие и безрадостные, когда проводили время с ним. Он попытался вспомнить их имена или лица, но в памяти всплывали только какие-то смазанные силуэты.
Но, теперь, это не имело значения.
Ровно в восемнадцать ноль ноль, он сделал шаг назад и открыл дверь. по дому сразу раскатилась тишина, только в кухне слышался негромкий звон посуды - жена накрывала на стол. Георг уронил свой рабочий портфель на пол, и громко хлопнул в ладоши.
- Дети!
Позвал он, и сверху, с лестницы, показалось шесть недоуменных лиц. Георг чувствовал, как их испуганные взгляды скользили по нему, ощупывали его лицо, пытались понять, что подвигло их отца изменить привычный уклад жизни.
Стены, внутри Георга, трескались и наклонялись, грозя вот-вот рухнуть.
- Дети, все сюда!
Обычно Георг говорил тихо, даже вкрадчиво, прямо смотря на собеседника, но сейчас его голос звенел, взвивался, гремел на весь дом. Шесть недоуменных лиц, наверху лестницы, не понимали, что им необходимо сделать.
- Я кое-что вам принёс, все сюда!
В детях прекрасна их непосредственность. Не взирая на то, что их отец себя так никогда не вёл, они все равно скатились с лестницы всей гурьбой и окружили его. Георг запустил руки в карманы, и начал щедро рассыпать конфеты - всякие разные, там были и шоколадные, и леденцы, и тянучки, которые противно липнут к зубам. Шесть восторженных детских лиц галдели и кружились вокруг Георга, и тот, впервые в жизни, почувствовал нечто сродни гордости и удовольствия от общения с собственными детьми.
Даже не посмотрев в сторону кухни, в проёме которой застыла его жена, он направился на второй этаж, скрипя ступенями лестницы.
Дети разбежались по дому, и снова звенел смех - отец разрешил. Георг думал о своей жене, которую не хотел сейчас видеть. В конце концов, он чувствовал свою жену за такое отношение к ней, но сейчас уже ничего нельзя было изменить.
Он зашёл в свою спальню. Детский смех бисером уже разлетался по улицам, и, если бы, он выглянул в окно, то увидел бы, как дети исчезают в траве, и мелькают в саду, играя и поедая конфеты.
Георг снял со стены свой дробовик, который, когда-то, принадлежал его отцу. Это было единственное, что осталось ему на память от родителей, нельзя было сказать, что Георг не любил их, просто не понимал. И так и не смог понять. Например, почему они ограничились только одним ребёнком, когда как могли продолжить свой род намного шире?
Георга мучило это странное чувство, словно он не стал тем, кем должен быть стать.
Внутри падали и рушились стены, с грохотом осыпаясь.
Георг сорвал с окна шторы, уронив карниз на пол, после чего подтащил кресло к окну, и уселся, положив дробовик на колени. Он знал, что там был единственный патрон. Дробовик висел высоко, но последний патрон так и остался сидеть в нём, словно таблетка от всех проблем.
Ничего не имело значения.
Жена подошла бесшумно, даже ступеньки не скрипнули, но Георг не вздрогнул, когда её хрупкие ладони опустились ему на плечи.
Он продолжал смотреть в пронзительно синеву неба, очистив свой разум от мыслей.
Вся его жизнь, до этого подчинённая правилам, больше не имела значения.
Он смотрел в небо и просто ждал.
Наверное, понадобится не так много времени, что бы двенадцать ракет достигли своей цели.
Георг закрыл глаза, чувствуя на своих плечах ладони жены, и слушая смех детей в саду.
Не так много времени.