И опять февраль был лютым. Как только выселились из комнаты, началась сильная пурга.
Поезд, на котором собирались добраться до следующего пункта пересадки, задерживался. Недовольные пассажиры толпились на перроне, ругались, дрались.
Павел держал на руках Ларису, Полина — сына.
"Лютый февраль" 61 / 60 / 1
— Останемся тут, не дай бог опять заболеем, — сетовал Павел. — Пошли обратно к хозяйке комнаты.
— Да денег не хватит нам, — ответила Полина.
— Я поработаю. Справимся.
Хозяйка комнаты отдала ключи, а вечером пришла и стала уговаривать, чтобы ей оставили Ларису.
— Ну чего девчушке по холоду носиться? Вы её оставьте, а сами устраивайтесь. А я её летом привезу.
— Это как так? — удивился Павел. — Оставить незнакомому человеку дочку я не могу.
— Ой, да уж прям и незнакома. Месяц жили у меня. Почти родня. Ей вон как неудобно с вами. Замёрзнет и помрёт ненароком.
— Тьфу на вас, — воскликнула Полина. — Вы зачем беду кличете?
— Да я не кличу, я образумить хочу. Не понимаю, чего по зиме тащиться с такими ангелочками.
— А дело-то и не ваше это. Едем, значит требуется, — Павел начал раздражаться, повысил голос.
— А ты не бухти, мужик, — взъерепенилась хозяйка комнаты. — Или девочку оставляешь и ждёшь поезда, или выметайся отсюда со своим семейством. А не уйдёшь, так я и милицию позову. Вон Герка через улицу живёт, быстро примчится. И тебя слушать не станет. Меня все знают, тебя — нет. У меня самогон вся станция покупает, Герке со мной ругаться выгоды нет. Так что выбирай.
Павел вскочил со стула, скомандовал:
— Поля, одевайся быстро!
— А куда же мы? — заныла Полина. — В ночь, в метель… Поезда нет.
— Собирайся, — Павел закричал так громко, что хозяйка комнаты перекрестилась.
— Взяла на свою голову разбойника, — затараторила она. — Надобно проверить, ничего ли к рукам не прибрал. А то голодранцев много нынче. До чужого охочи.
Павел побагровел.
Схватил женщину за воротник полушубка и сквозь зубы произнёс:
— Да я никогда в жизни не воровал. Ни-ког-да! Как у тебя наглости хватает?!
— Отпустите! Помогите! Нападають! Убивають! Лю-ди, лю-ди…
Павел резко оттолкнул от себя хозяйку.
Несколько зевак столпились у открытой кем-то двери.
— Опять Люська устраивает концерт, и как у ней ещё комнату снимают? Я хоть бы раз сдала. А эта… Стелет мягко, а потом душу выворачивает. Ещё и хватает наглости бедных людей в милицию сдавать.
— А чего бы ей не сдавать? Герка с её дочкой крутит любовь. А кому нужна её пигалица? Вот она и подсовывает ему клиентов, задобрить хочет зятька. Только вот Герка женат.
Хозяйка комнаты повернулась к столпившимся соседям и ответила так, словно залаяла злая собака:
— Ой, умники тут нашлись. Зятя мне приписали. А вам какое дело под чью юбку он лезет. А кто мою Манечку пигалицей обозвал? Пусть язык у того отсохнет, да уши отпадут. Чтобы сплетни не слышать и не трепать их повсюду.
Павел невольно коснулся своего уха. Вздохнул тяжело.
— Ты побыстрее собирайся, — прошептал он жене.
Хозяйка комнаты всё ещё ругалась с соседями. Вспоминала им, как в войну те работали у немцев.
— Да я б лучше сдохла, чем прислуживала чертям этим!
— Лучше б сдохла… — сказал кто-то из зевак.
Когда Павел с дочкой на руках протискивался через собравшихся, кто-то шепнул ему на ухо:
— Соловьиный двенадцать. Через три переулка отсюда. Скажи, что от Лёвы.
Вышли на улицу. Всё ещё мело, мороз крепчал.
Прижав в себе посильнее дочь, взяв за руку жену, Павел зашагал по улице.
Даже через тёплые варежки Полины он чувствовал тепло её ладони и вдруг стал улыбаться.
А потом засмеялся. Жена испуганно на него взглянула и попросила:
— Потише, Пашу разбудишь.
— Полюшка, — радостно произнёс Павел, — я только сейчас осознал, что страна наша свободна. Только сейчас понял, что могу идти по улице и не бояться выстрелов, немцев, самолётов.
И чёрт с ним с этим снегом! Сколько этого снега будет ещё в нашей жизни? Много его будет! Он наш, родной… Он ложится на землю и не окрашивается в крoвь. Она больше не льётся, Поля!
Сердце Павла колотилось так сильно, на душе было так празднично, что захотелось танцевать.
Он пожалел, что не научился этому в детстве.
И сказал Полине:
— Я бы сейчас схватил тебя за талию и закрутился в вальсе, завертелся с тобой вот этой белоснежной вьюгой, а потом зацеловал бы тебя! Слушай, родная моя, слушай!
Танец белый, танец вьюжный,
Мир свободный, безоружный.
Ты и я идём по свету,
А у нас и дома нету.
Нам с тобой не нужен дом,
Мы в большой стране живём.
Здесь на каждом на шагу
Крикнет встречный: «Помогу!»
Танец белый, танец вьюжный,
Каждый встречный безоружный.
Счастье есть, полно кругом!
Вся страна — наш общий дом!
Полина усмехнулась:
— Нам идти некуда, а ты стихи сочиняешь. Общий дом… Нет такого нигде, Паша! Каждый сам за себя, за своё брюхо беспокоится. А иные, кто с добром, так их обижают больше всех. Нет у нас общего дома, нет его…
Павел остановился, посмотрел жене в глаза:
— Соловьиный двенадцать… От Лёвы. Пойдём посмотрим, что там.
Идти в сторону нужного переулка было тяжело. Ветер дул в лицо и иногда норовил сбить с ног.
Полина, несмотря на свою слабость, шла довольно бодро.
Павел что-то рассказывал ещё о стране, о том, как хорошо теперь все будут жить.
Его слова уносил ветер. И Полине казалось, что кто-то из соседних домов слышит речь её мужа и соглашается и передаёт другим эти слова.
Всё было в каком-то лёгком бреду. Когда свернули в переулок, ветер перестал подгонять.
Нужный номер искали недолго. Пришлось перейти на противоположную сторону, а сделать это было нелегко. Снег на дороге был выше пояса. Павел шёл впереди и как мог пробивал тропу для Полины.
В нужном доме еле мерцал свет в одном из окон.
У калитки затявкала маленькая собачонка. Павел таких даже не видел никогда. Собачка быстро успокоилась. Забежала в свою будку. На пороге показался мужчина в длинном халате.
— Это кто тут с неба упал вместе со снегом? — заворчал он, кутаясь в халат. — Чёртова зима. Чего вы там замолкли?
Павел ответил:
— От Лёвы!
Мужчина усмехнулся. Почесал затылок.
— А сколько вас?
— Четверо.
Мужик опять почесал затылок.
— Тесновато будет. Ну ладно, входите. Не на улице же мёрзнуть.
Павел открыл калитку. Вперёд пропустил Полину.
Мужик жестом пригласил в дом, а сам схватил лопату и стал от крыльца отгребать снег.
Павел остановился и произнёс:
— Я справлюсь, дайте лопату.
Мужик не сопротивлялся. Вручил лопату, взял на руки Ларису и пошёл в дом. За ним поспешила Полина с сыном.
Павел с такой радостью и воодушевлением чистил снег!
Иногда останавливался, раскидывал руки в стороны, смотрел на небо и шептал:
— Спасибо, Боже!
Снег падал ему на лицо, таял, затекал под шапку, щекотал шею, нос.
— Спасибо, Боже!
— Эй ты, — голос мужика вернул Павла на землю. — До утра что ли тут чистить собираешься? Бросай лопату. Бабонька твоя ужинать зовёт.
За столом познакомились.
Хозяин дома представился Андреем Васильевичем.
Сказал, что его сын Лёва, живёт со своей матерью отдельно и иногда присылает квартирантов.
— Только вот он ругает меня частенько. Я ведь денег с квартирантов не беру! А он тут распыляется.
Зачем мне эти бумажки? Я сам ничего не покупаю. Всё приносит сын и дочь. Живу и радуюсь. Могу себе позволить так жить, потому что детей вырастил достойных. Они днём и ночью в войну на заводе пахали. Пайки были хорошие. Я много не ел. Отдавал соседкам с детьми. Так и выживали. А вы откуда будете? Куда путь держите? По говору слышу, что не с наших краёв.
— Домой едем, — ответил Павел. — Война разбросала нас, вот теперь тянемся к одному месту, как младенец к груди матери.
— И то верно… Чем ближе к матери, тем спокойнее. Даже если нет её уже рядом…
Павлу и Полине взгрустнулось.
— Помянем, — предложил Андрей Васильевич.
Откуда-то на столе появилась бутылка, стаканы.
Хозяин дома наполнил все три стакана, поставил перед Павлом и Полиной и произнёс:
— Вы за своих, я за своих.
Продолжение тут
Дорогие читатели! Всем желаю прекрасных выходных!
Спасибо, что вы со мной!