Глава 2
Владимир вышел полной ночью
С усталой тенью по лицу,
Глядел на требище воочью –
Клонилась оргия к концу.
Тяжелый жареного мяса
И браги кислый дух висел,
Дружина в кучи разбрелася,
Кто ржал, кто пел, кто уж храпел.
Куски кровавленной конины,
Бараньи ребра, черепа,
Пера шмотки, тела дружины
Смешались с грязной кучей тла.
Владимир поднялся в капище –
Душилась полночь духотой,
Ограды тын порой до днища
Белелся конской черепой.
А боги – черные - стояли
От копоти, огня, дождей,
На пастях и брадах свисали
Остатки жертвенных кровей.
Даждь-бог, Стрибог, Симарг, Хорс, Мокошь
И в центре – сребролик Перун,
С дружин по гривне – хошь - не хочешь –
Владимир взял потребных сумм.
Усы златые литы были
С крестов и злата алтарей…
Владимир стал, глаза застыли:
- Перун, спаси…. Иль враз убей!
Нет сил моих с Христом их биться,
Он душу жжет огнем мою…
О, боги! Слышите?.. Проститься
До смерти с вами я могу…
Уймите муку сю литую!..
Глаза!.. Почто мои глаза?!.. –
Взывал он в муке и тоскуя…
Сверкнула дальняя гроза.
Князь тяжело с колен поднялся.
«Да что за страшная тоска?..»
Побрел назад…. Вдруг крик раздался
Девичий, тонкий до виска.
Какой-то пьяный вой, спросонку
На свет приползший с темноты,
Свалил совсем еще девчонку,
Кричавшую до хрипоты.
Бочонок браги разливался –
Сама, видать, и принесла.
- М-ма!.. – гласочек разливался,
Вновь начиная без числа.
Владимир словно замер духом.
Картину пред собою зрит,
Недвижим, слеп очами, слухом.
Он слышит?.. Зрит или не зрит?..
Девчонка больше не кричала,
Случайно, слабнущей рукой,
Лицо скрывая, локтем дала
Тому меж глаз, ломясь свечой.
Вой охнув, замер на секунду,
И – ну, опять…. Вдруг Владимир
Ужасной яростью безумной
Сорвался, воя, как упырь.
Миг – добежал, за чуб схватился,
Рванул – и воя оттащил,
В уздечку кулаком вцепился,
И – хлясь в лицо!.. И бил, и бил!..
Дружинник тот от боли дикой,
Узнавши князя, протрезвел.
- Ох, княже, ой!.. Ой, княже!.. – хныкал
И головой в крови вертел.
А князь хрипел, рыдал и рвался -
Катилась по щекам слеза,
Сам уж в крови, но не унялся
И бил – в глаза, в глаза, в глаза…
* *
А позже буря разразилась,
Взорвало молниями темь.
Гроза рвалась…. А князю снилась
Княгиня Ольга, света сень.
- Иди, внучок, листы священны
С тобою будем мы читать…
Он влазит к бабке на колени,
Где книги золотой оклад.
Текли слова музыкой сладкой,
Их смыслу он едва ль внимал,
В меха своей зарывшись бабки,
Узоры пальцем рисовал.
- Ну, все, внучок… - и книгу кладет
На посребренный низкий стол.
Он ручки к ней с коленок тянет…
- Куда, поганец? Прочь пошел!..
Не смей коснуться, нечестивец!..
Владимир – в рев, кипит слеза…
- Прелюбодей лихой, убивец!..
Чтоб лопнули твои глаза!..
* *
Владимир, весь в слезах, очнулся…
- Князь, князь!.. Вставай – лихо пришло ль?!..
Слезу смахнув, он повернулся,
Глаза свела все та же боль.
- Полночи буря лютовала. –
Добрыня, торопясь, частит.
- В капище молния попала,
Боюсь, народ то углядит…
Коня Владимиру подали –
К кумирне подъезжает он,
С седой, туманной с ночи, дали
В рассвет забрезжил небосклон.
Холодной серостью капище
Дохнуло с белых черепов –
Тоскою мертвого кладбища
И хладом зимних погребов.
С дубья чернеющие рыки
Богов, набухшие водой,
Нагнулись, наклонили лики,
Удар принявши грозовой.
И в центре капища Перуна
Кумир обугленный застыл,
Небесной силой, грозной, шумной,
На бок чуть не повален был.
Владимир смотрит, как впивает
Картину мрачную сию,
Что будто что-то предвещает,
Перекрывая дух ему.
Удар огня небесной птицей
Весь лик Перуну опалил,
И молнией ему десницу
Как млатом неземным отбил.
И златый ус на лике справа
Над почерневшим серебром
Спекла, сожгла гроза, кроваво
Разбрызгав золото кругом.
Владимир чувствует увечье,
Что сотрясает дух ему,
И тишину в раскат калеча,
Взорвался хохотом в дыму.
Добрыня, Блуд застыли духом,
На князя взорами взведясь,
А тот, к коню припавши ухом,
Уперся в гриву, как зайдясь.
Но будто мука огневая,
Лицо когда он оторвал,
Добрыня видел, неземная,
Скривила рот, что хохот рвал:
- А ну-ка, жива!.. А-ха!- слышьте?!
Священника с крестом сюда!..
Тащите!.. Ха!.. Немедля – сыщьте?!.. –
Сквозь хрип Владимир приказал.
- Ну, что – застыли?.. Слышно вельми?..
О-ха!.. – Владимира все бьет,
- И пусть – ха! – крест с собой молельный
С водой крестильною возьмет!..
В сумлении Добрыня с Блудом
С кумирни Перуна ушли,
А вскоре - в страхе мертвом, с нудом –
Священника к холму свели
Из небольшой Софийской церкви,
Что бабкой Ольгой строена,
Там и сама она по смерти
Под алтарем в земле легла.
Христа Владимир всюду гнавший
Ради нее не тронул храм.
«Теперь и мне испить сю чашу…» -
Священник думал, что пропал.
Седой старик от страха трясся,
Скуфью и ризу натянув,
Крестом с водой едва запасся,
К груди прижал их с дрожью скул.
- А ну – крести! – взревел Владимир.
- Крести здесь все!.. - Уж не смеясь –
В огне палящем словно стынул,
И зримой мукою злобясь.
- Ну!.. – заревел Владимир снова,
- Крести Христом!.. Крести – сказал!..
Добрыня видел – в ярость снова,
Весь побелев, Владимир впал.
- Да сгинет враг… - сбиваясь, начал
Священник, брызгая водой,
С креста махая наудачу,
Мотая в страхе бородой.
- Да расточатся Божьи врази!.. –
И капель светлых блеск-полет -
Горячих искр на черной грязи
Дубья – уж начался восход.
- Теперь меня!.. – Владимир спрыгнул
С коня. - Крести сейчас!..
В руках дугою плетку выгнул,
Улыбкой дикой искривясь.
Священник замер ото слуха,
Блеснув, крест в чаше утонул…
- Отца во имя, Сына, Духа!.. –
И князю вдруг в глаза плеснул.
И словно молния пронзила
Владимира сквозь дыры глаз,
Дух замеревший обрубила,
Нездешней болью разойдясь.
- А-а!.. – дико взвыл Владимир в муке,
Согнувшись телом пополам,
К глазам прижавши с плетью руки,
Забыв и честь свою и срам.
И вдруг, весь мокрый, разогнулся
С гримасой ярости от скул,
Рукою с плетью размахнулся
И старика в лицо хлестнул.
Со звоном покатилась чаша,
И к черепам упавший крест
Воткнулся в землю медью зрящей…
Владимир на коня в присест
Вскочил, вздыбив его уздою,
И вдаль один к Днепру рванул,
Где солнце весью огневою
Зажгло дневной привычный гул.
(продолжение следует... здесь)
начало - здесь