Судебные драмы | Судите сами

– Твой муж не работает, а малолеток по кафе обхаживает. Собирай его вещи, пока он из тебя все соки не выпил, – заявила мать. Она швырнула на мой кухонный стол свой телефон. Аппарат проехался по клеёнке и остановился у сахарницы. Экран светился. На фотографии, сделанной явно издалека, через стекло витрины, мой Олег сидел за столиком кофейни. Напротив него улыбалась девчонка лет девятнадцати. Светлые волосы, красный шарф, стаканчик с трубочкой в руках. Олег смотрел на неё с тем самым прищуром, который когда-то, лет десять назад, применял ко мне...

– Ты же понимаешь, что такие деньги я платить не буду. Марина стояла у моего раскройного стола и смотрела на меня так, будто я только что предложила ей купить подержанный автомобиль по цене самолета. На гладкой поверхности стола были разложены образцы тканей. Изумрудный бархат для гостиной, плотный бельгийский лен для террасы, нежный хлопок с растительным принтом для спален. Все это она выбирала два часа, придирчиво щупая каждый лоскут и требуя показать ей самое лучшее. – Сто восемьдесят пять тысяч рублей, – спокойно повторила я, глядя прямо в глаза золовке...

– Сто пятьдесят тысяч, Лида. До конца месяца. Расписку помнишь? Там и твоя подпись стоит. Я как раз резала Тёме хлеб к супу и так и замерла с ножом над доской. На экране светилось «Нина Аркадьевна». За два месяца после развода я её так и не переименовала. То ли рука не поднялась, то ли некогда было. – Здравствуйте, Нина Аркадьевна, – сказала я. – Какие сто пятьдесят тысяч? – Такие. На машину брали? Брали. Срок был до первого сентября. А сентябрь уже к середине. Говорила она ровно, будто читала с листочка...

– Ты твердишь, что жила бы лучше без меня, – Гена поставил чайник на плиту, но газ так и не зажёг. – Может, и так. А про детей ты хоть раз подумала? Между нами на столе стояла коробка из-под моих зимних сапог. Пустая. Два года в ней лежал конверт, куда я складывала всё, что оставалось после ночных смен в кондитерском цехе: по три тысячи, по пять, а один раз целых двенадцать, когда нам дали премию к Восьмому марта. Триста десять тысяч. В феврале я их пересчитывала. – Дети тут ни при чём, – сказала я...

– На диване я спать не буду, – сказала тётя Галя и поставила чемодан посреди нашей спальни. – Мне послезавтра глаз оперировать. Покой нужен, а у вас в проходной телевизор и балкон хлопает. Чемодан был клетчатый, на колёсиках, и на ручке болталась бумажная бирка ещё из Анапы. Какого года, не разобрать. Выцвела вся. – Галина Фёдоровна, это наша спальня, – сказала я. – Диван новый, раскладывается. Я вам постелю наматрасник, там удобно, честное слово. – Удобно – вот сама и спи. Стас стоял в дверях с её сумкой и пакетом, из которого торчал хвост вяленого леща...