Маменька велела

— Опять вам из Петербурга пишут, Елена Сергеевна, — сказала Агриппина и положила на чайный стол письмо. — Часто же кузен о вас вспоминает. Елена взяла конверт и сразу увидела, что красная печать сломана и прилеплена заново. Её письма в доме читали, и читала их сестра мужа. Было это осенью пятьдесят шестого года в нашем губернском городе, в доме Кривцовых на Дворянской улице. Елене было двадцать четыре года. Весной она обвенчалась в Петербурге с Павлом Кривцовым, советником губернского правления, и летом он привёз её сюда...

— Это что же, приданое первой гильдии? — спросила Ираида Семёновна и подняла над головой полотенце, рваное, жёлтое, побитое молью. — Нас, выходит, тут за дураков держали? В зале стало тихо, только лампа потрескивала над столом. Груня стояла посреди родительской залы в бледно-голубом шёлковом платье и не могла понять, откуда в её сундуке взялась эта тряпка. Было это в январе восемьдесят четвёртого года, в нашем губернском городе, в доме купца первой гильдии Кузьмы Ермолаевича Щеглова у Сенной площади...

— Мужичка за мой стол не сядет, — сказала Зинаида Павловна и отодвинула прибор. — Пусть ей в людской накроют. Там ей привычнее. Палаша стояла в дверях столовой в новом синем платье, сшитом к венцу. Николай вскочил из-за стола, но мать даже не посмотрела на него. Лакей замер с супницей в руках. — Я поем и в людской, Коля, — тихо сказала Палаша. — Мне не впервой. Было это весной шестьдесят шестого года в Борках, усадьбе Невзоровых на Ольшанке, в двадцати верстах от уездного Покровска. Через реку от барского дома лежала деревня Горелки...

— Ключи от конторы, маменька, теперь у меня будут, — сказал Пётр и протянул руку. — Вы своё отторговали. Марфа Лукинична посмотрела на сына, потом на связку ключей у себя на поясе. Двадцать лет она носила эти ключи. Она отстегнула их и положила Петру в ладонь. Было это зимой семьдесят девятого года в Покровске, уездном городке на Ольшанке. Лопатины торговали хлебом третье поколение. У них были амбары на пристани, две лавки на Торговой площади и большой каменный дом с мезонином. Купец второй гильдии Федот Ильич Лопатин умер на Святках, не дожив до шестидесяти...

— Сговор в воскресенье, — сказала Маланья и даже не обернулась от печи. — За Федьку пойдёшь. И чтоб я слёз твоих не видела. Глаша стояла у двери людской с барышниным платьем в руках. Ей было восемнадцать. Конюх Федька, за которого её выдавали, пил с Петрова дня до Покрова и с Покрова до Петрова дня. Вся дворня это знала. Было это осенью пятьдесят восьмого года в Заозерье, усадьбе помещицы Карповской на Ольшанке, в пятнадцати верстах от Ключей. По уездам в тот год уже говорили о воле, но в Заозерье жили по-старому...