Начало рассказа, как девушку выставили за дверь с младенцем. – Уля? – мамин голос был такой тихий, будто я разбудила её среди ночи, хотя часы над окошком МФЦ показывали начало одиннадцатого утра. – Мама, это ты подтвердила мою прописку в Озерках? Сотрудница за стеклом тут же опустила глаза в бумаги. Сава шевельнулся у меня на руке, и я качнула его, не отходя от окошка ни на шаг. Мама молчала. Я слышала, как у неё на кухне тикают ходики, по которым я в детстве училась узнавать время. – Глеб позвонил, – сказала она наконец...

Пелагея Сурова так и не вернулась потом на кудринский склад, а в ту ночь она ещё лежала без сна из-за него и слушала, как сопят на печи её трое. Сон не шёл. Под рогожей в дальнем углу склада стоял плетёный короб, и в коробе лежала горсть лыка, перевязанного двойной синей ниткой, и Пелагея видела этот короб с закрытыми глазами так же ясно, как с открытыми. Стук в окно был негромкий, деликатный, стариковский. Она накинула кофту и вышла в сени. У крыльца, держа в поводу мокрую до брюха лошадь, стоял незнакомый старик в рыжем дождевике, с кнутом за голенищем, и от него пахло рекой и овцами...