Марина двенадцать лет закрывала глаза на всё. А потом перестала. Не из мести. Из усталости, которая однажды становится решением. Марина переставила солонку на край стола, потом вернула на место. Потом снова сдвинула. Пальцы делали это сами, пока она смотрела, как Глеб намазывает масло на хлеб, ровно, аккуратно, до самых краёв. Он всегда так намазывал. Двенадцать лет она на это смотрела. - Ты сегодня тихая, - сказал он, не поднимая глаз. - Устала. - Ну отдохни. Он откусил хлеб, и крошки упали на стол...

Иннокентий меланхолично разглядывал пенные гребни прибоя на диком пляже в пригороде Сиднея, бережно прижимая к боку правую руку, укутанную в плотные слои свежего госпитального бинта после близкого знакомства с улыбчивой квоккой...