Перчатки висели на гвозде у входной двери. Маленькие, детские, из рыжего кожзама, который потрескался и местами облез до серой тканевой основы. Геннадий Палыч проходил мимо них каждое утро – на кухню, потом обратно, потом снова на кухню. И каждый раз коротко касался их пальцами. Не гладил. Просто трогал – будто проверял, на месте ли. Ему было за шестьдесят. Он жил один в панельной однушке на окраине города, где батареи гудели с октября по апрель, а обои выцвели до неопределённого серого. На кухне стоял чайник с отбитой ручкой, на подоконнике – две кружки...

Город плыл мимо, серый и равнодушный, а Олег переставлял ноги, чувствуя, как асфальт тянет к себе тяжесть его поражения. Очередная встреча закончилась так же, как и предыдущие, но не сам отказ выбивал почву из-под ног, а его механическая предсказуемость. Жизнь словно заело на одной унылой ноте. Ещё завязывая галстук утром, он предчувствовал финал, но упрямо гнал это знание прочь, не давая ему оформиться в мысль. — Я ведь догадывался, но шёл, как дурак, надеясь на чудо, — глухо пробормотал он в пустоту, потому что собеседника рядом не было...