Когда формальная часть доклада была закончена, Кораблёв поднялся со стула – медленно, вальяжно, с видом человека, который никуда не торопится и привык, чтобы окружающие подстраивались под его ритм. Он одёрнул китель, поправил фуражку, которую до этого небрежно бросил на стол Рубцовой, и, бросив короткое «Ну, веди, показывай своё хозяйство», направился к двери. Гренадёрша последовала за ним, стараясь держаться на полшага позади, как того требовал устав. В коридоре их уже ждал Соболев – он должен был сопровождать проверяющего при осмотре хирургического корпуса...

Я держалась за дверцу машины и не могла разогнуться. Игорь смотрел на часы. – Марин, у нас двадцать минут, – сказал он. – Вера Николаевна не любит, когда опаздывают. Боль скручивала низ живота волнами, каждая следующая накрывала раньше, чем отпускала предыдущая, ведь ещё утром всё было терпимо. Я узнавала её. Такая же была два года назад, в две тысячи двадцать четвёртом, когда врач в поликлинике пожал плечами и сказал «спазм, попейте но-шпу». Тогда отпустило само. Сейчас не отпускало. – Мне плохо, – сказала я...