Бумага была плотной, дорогой, с тиснением. Желтоватый листок лежал на моей подушке, словно ядовитая змея, свернувшаяся в кольцо перед броском. Почерк Елизаветы Андреевны я узнала бы из тысячи: острые, колючие буквы, которые не писались, а вырезались на бумаге...

Дождь в тот вечер не шел — небо просто замерло в серой, удушливой неподвижности, словно само боялось вздохнуть. Елена стояла на пороге дома, который семь лет считала своей крепостью. У ее ног лежал чемодан с вырванной «мясом» ручкой и сумка, из которой сиротливо торчал край детского пушистого пледа. — Твои дети — мои, а ты иди! — Голос Тамары Андреевны, обычно медовый и вкрадчивый, сейчас вибрировал от плохо скрываемого торжества. — Квартира записана на меня. Дача — на меня. Машина — на Игоря. А ты здесь никто, Леночка...