Вечерело. В переулке провинциального N-ска, где ютилась хрущевская однокомнатная квартирка Александры Сергеевны Пушкиной, воцарилась та звенящая, сиреневая тишина, какая бывает лишь после проверки семидесяти четырех изложений по «Муму». Народный учитель Российской Федерации, чей затылок едва возвышался над краем дубового секретера, аккуратно завинтила колпачок перьевой ручки. Девяносто сантиметров абсолютного, концентрированного филологического величия весили ровно двадцать пять килограммов, но в этот час они казались неподъемными, словно чугунный памятник тезке-поэту...

В районной больнице N-ска пахло хлоркой, старыми обоями и ещё чем-то неуловимым — смесью лекарств и человеческой усталости. Марина Петровна, терапевт с двадцатидвухлетним стажем, сидела в ординаторской и заполняла карты. Почерк у неё был идеальный — не потому, что старалась для пациентов, а потому что боялась проверок. У окна дребезжала форточка, пропуская сырой октябрьский воздух и далёкий вой сирены скорой. Телефон завибрировал. Марина глянула на экран: «Светка Кораблёва». Внутри что-то неприятно сжалось...