— Сонечка! Соня, мама здесь, мама идёт! Открой задвижку, маленькая, ну открой! Полина дёрнула на себя обмёрзшую раму лоджии и едва не оторвала ручку. Створка не подавалась — изнутри был накинут крючок, до которого детская рука не доставала. За двойным, в наледи, стеклом, на перевёрнутом дощатом ящике из-под яблок сидела её семилетняя дочь. В коротенькой байковой пижаме с зайцами, босиком. На пятках уже налипли снежинки, надуло с щели в окне. — Мам, я нечаянно, — белёсыми губами шептала Соня и почти не плакала, только мелко-мелко тряслась, прижимая к животу тряпичного слона...

В процедурном кабинете пахло перекисью и свежевымытыми полами. Этот запах въелся в кожу, в волосы, в подкладку халата, и Вера Алексеевна, которая уже пятнадцать лет не могла представить себе другой жизни — без этого дыхания стерильности, без звона ампул, без тихих жалоб пациентов. Она заполняла журнал процедур, когда зазвонил телефон. — Вера Алексеевна Соболева? — голос на том конце был официальным, выверенным, словно человек заучивал свои слова. — Вас беспокоят из отдела ЗАГС. У нас тут необычная ситуация...