Звонок в дверь разрезал сонную тишину квартиры так бесцеремонно, будто это был пожарный расчет, а не запоздалые поздравители. Марина вздрогнула, едва не выронив чашку с остывшим чаем. Пятое января. Время, когда город медленно просыпается от оливьеного анабиоза, а в холодильнике еще хранятся остатки праздничного безумия. — Марин, открывай! Мы со своим! — громогласный бас свекрови, Антонины Павловны, просочился сквозь обивку двери раньше, чем Марина успела обуть тапочки. На пороге стояла делегация:...

Марина стояла в церкви, и тяжелый взгляд богородицы со старой иконы падал прямо на нее. В тридцать семь она была похожа на тлеющий фитиль — худое, почти сухое тело, напряженные руки, стиснутые в замок, и беззвучное движение губ, на котором застывали одни и те же слова: «Господи, дай. Пожалуйста, дай». Каждую субботу она приходила в этот полутемную церквушку на окраине города, ставила тонкие восковые свечи к образам и выстаивала службу до последнего благословения. Она не просила богатства, не молила о карьере для мужа, не вымаливала здоровья стареющим родителям...