Я поднималась с пересменки, в пакете молоко и батон, в кармане куртки — щуп и маркер, не сдала в цехе. На площадке третьего этажа лежали мои вещи. Зимняя куртка перекинута рукавом через перила, свитера ворохом на ступеньках, две юбки, коробка из-под сапог, из неё вывалились бумаги. Тамара Ивановна с четвёртого стояла на пролёте с мусорным пакетом и вниз не шла. Наша дверь была распахнута. Костя вышел в тапках, в руках мой халат и стопка полотенец. — Это что? — спросила я. — Твоё. — Он бросил халат сверху на куртку...

В десять минут седьмого я срезала горох под третьей лампой. Нож короткий, с прямым лезвием, я веду им над джутом, и ростки ложатся в ладонь плотной прохладной кипой. Сто двадцать грамм в гастроёмкость, крышка, маркер, дата. Телефон завибрировал в кармане фартука. — Карин, ты уже на ногах? — Костя всегда начинал так, будто заставал меня врасплох. — Я с пяти. — Слушай, четырнадцатого у мамы шестьдесят. Мы берём «Полбу», большой зал. Четырнадцать человек. — Хорошо. — Ты ж им возишь. — Вожу. Четыре раза в неделю...