Наволочка не снималась, потому что под подушкой лежало что-то плоское, углом к стене. Кирилл сунул руку глубже и вытащил книгу в мягкой обложке, с обмякшим корешком и лиловым штампом на срезе страниц. Книга была не по-русски. Латиница, но с крышечками и птичками над буквами, будто по строчкам рассыпали мелкие галочки. На обороте обложки стояла цена в старых деньгах и год издания, который был раньше их свадьбы. Из середины торчала закладка: узкая кремовая тесьма, обмёточная, из тех, что Инга носила домой из ателье и подшивала ими всё подряд, от занавесок до его рабочих штанов...

— Её землю ты не запишешь себе в трофеи, - выдохнул я, чувствуя на ладонях липкий сок тёмного винограда. Мать стояла в белом костюме посреди двора так, будто приехала не на праздник сбора урожая, а на чужие похороны. На тонких каблуках уже налипла известковая пыль, в волосах застряла виноградная паутинка, но она держала спину так ровно, будто вокруг не пахло раздавленной ягодой, мокрой бочкой и солнечным потом, а работал кондиционер в переговорной. Чуть поодаль, возле машины, мял губы Кирилл Зимин...