Осень в тот год выдалась долгая и слякотная. Дожди сеяли с самого Успенья, берёзы у районного отдела стояли мокрые и жёлтые, будто их окунули в крепкий чай, а ветер обрывал листву по горсти, не торопясь, с ленцой, как сдают карты. Рекс лежал в вольере на подстилке из старой шинели и слушал, как дождь барабанит по железной крыше. Девятый год ему шёл, а по собачьему счёту – считай, под шестьдесят. Морда поседела до самых глаз, будто он ткнулся в муку, левое ухо, порванное когда-то на задержании в Лихом...

На семейном обеде свёкор объявил своё решение о доме. Все ждали скандала. Но Лида только улыбнулась и промолчала, потому что знала кое-что, чего не знал никто за этим столом. Свёкор встал из-за стола, когда все ещё жевали. Поднял руку, и разговоры стихли. Лида отложила вилку. Она знала, что Геннадий Павлович не из тех, кто говорит тосты. Если он встал, будет что-то другое. - Значит, так, - он обвёл глазами стол, за которым сидело человек двенадцать. - Дом этот я строил сорок лет. Своими руками. И я решил, кому он достанется...