— Ты можешь хоть раз в жизни прямо ответить на вопрос? Я тебя спрашиваю, почему твоя мать называет меня Оксаной, а ты сидишь и молчишь. Игорь отложил телефон экраном вниз, медленно, словно взвешивал его в руке, и посмотрел на меня. Не на меня, а сквозь, как смотрят на пейзаж за окном электрички, когда не хочется вступать в беседу с соседом по купейному месту. За окном нашей кухни темнело, мартовский вечер наползал на дворы панельных девятиэтажек, и в стекле я видела собственное отражение. Бледное пятно лица, растрепанный пучок, старая футболка с вытянутым воротом...

Окна кухни выходили на север, поэтому даже в полдень здесь царил прохладный полумрак, который Лиде почему-то нравился. Возможно, потому что этот сумрак действовал успокаивающе, когда нервы были на пределе. А в последние полтора года они, к удивлению Лиды, почти не нервничали. Тишина. Покой. Муж, который не орал по ночам, свекровь, которая не лезла в воспитание, и маленький Пашка, который наконец-то перестал бояться громких звуков. Четырехлетний Павел сидел на ковре, разбирая пластиковые кубики по цветам...