– Людмила, нам надо поговорить серьёзно. Антонина Фёдоровна поставила чашку на блюдце так, что фарфор звякнул на всю кухню. Золотые серьги качнулись – тяжёлые, старые, она носила их каждый день и называла фамильными. Хотя Николай как-то обмолвился, что мать купила их на рынке в девяносто восьмом. Я промолчала. Знала, что будет дальше. Выучила наизусть. – Дом надо переоформить, – сказала свекровь. – На Колю. Пока не поздно. Мы сидели на её кухне в Калуге – каждые две недели приезжали с Николаем на выходные, двести километров в одну сторону...

Жару я всю жизнь любил. Другие от неё стонут, а мне - хоть бы что: юг, солнце, плюс тридцать пять - красота. Это я к тому говорю, чтоб вы понимали: то, что я теперь на всякий ясный полдень гляжу из-за занавески, - это не от мнительности. Это от знания. Дом в Сухом Яре я снял на лето, с июня по август. Пятьдесят лет, работа выжала как тряпку, врач сказал: отдых, полный покой, иначе сляжешь. Куда ехать - я выбирал сам и выбрал, конечно, юг: степную деревеньку в тридцать дворов, речка в лозняке, до райцентра сорок вёрст...