— Сонечка! Соня, мама здесь, мама идёт! Открой задвижку, маленькая, ну открой! Полина дёрнула на себя обмёрзшую раму лоджии и едва не оторвала ручку. Створка не подавалась — изнутри был накинут крючок, до которого детская рука не доставала. За двойным, в наледи, стеклом, на перевёрнутом дощатом ящике из-под яблок сидела её семилетняя дочь. В коротенькой байковой пижаме с зайцами, босиком. На пятках уже налипли снежинки, надуло с щели в окне. — Мам, я нечаянно, — белёсыми губами шептала Соня и почти не плакала, только мелко-мелко тряслась, прижимая к животу тряпичного слона...

Когда Григорий вышел из больницы с выпиской в кармане и рыжим псом на поводке, охранник у входа покрутил пальцем у виска. Григорий усмехнулся и пошёл дальше, потому что за пятьдесят восемь лет привык к чужим мнениям о своих решениях. Бес ждал его все четырнадцать дней. Лежал у крыльца приёмного покоя на холодных бетонных ступенях, и медсёстры выносили ему воду в пластиковой миске из-под йогурта. Рыжий, крупный, с белым пятном на груди и хромотой на заднюю левую лапу. В посёлке все знали его как «григорьевского», а хозяин звал просто Бес...