В Боровом нового счетовода невзлюбили сразу, хоть он и был тише воды. Но когда человек никогда не снимает рубаху на людях и шарахается от фотоаппарата — тут даже неопытный участковый заподозрит неладное. А Игнат Савельевич был не просто опытным, он был бывшим опером с нюхом на беду. Он еще не знал, что в этом селе, пропахшем сиренью и дымом, чужое имя носит не только предатель, но и спаситель. И что его собственная жена, тихая Анна, окажется единственной, кто посмотрит на незнакомца без страха и злобы, разглядев за маской преступления настоящее искупление...

Письмо пришло на исходе февраля, когда мороз уже не трещал, а выл по-волчьи в печных трубах. Меланья развернула мятый листок, и строчки прыгнули в глаза, как чужие дети с чужого порога: «Я скоро помру, а Ванюшка один останется. Вы ему теперь — единственная родная душа на всем белом свете…» Она смяла бумагу, швырнула в угол и простояла так до темноты. А утром надела тулуп и пошла в Ключи — пешком, через поле, не зная еще, что обратно вернется не одна. Меланья вышла на крыльцо, плотнее запахивая пуховый платок...