В огромной мансарде , переоборудованной под элитную мастерскую, стоял тяжелый, удушливый запах. Пахло скипидаром, лаками и клеем. За огромным арочным окном, по которому стекали серые потоки бесконечного питерского дождя, город превращался в размытую графику, тонул в сумерках. Но здесь, внутри, царил стерильный, искусственно созданный рай. Климат-контроллеры тихо гудели, поддерживая влажность ровно на отметке 55% и температуру в 18 градусов — идеальные условия для сохранения древесины. Илья сидел перед мольбертом, уронив руки на колени...

Он окликнул её так, будто между ними не было ни двадцати лет, ни чужих улиц, ни выцветших дневников: — Нина Павловна! Она вздрогнула, подняла глаза — и увидела перед собой невысокого мужчину в тонкой куртке, с сумкой через плечо. Взгляд у него был одновременно радостный и настороженный, как у мальчишки, который сейчас получит “пятёрку” и всё равно боится, что его отругают за почерк. Нина Павловна улыбнулась раньше, чем успела вспомнить фамилию. — Господи… Воробьёв? — Я, — он выдохнул и засмеялся, будто сам не верил...