Ключ не шёл. Я вынимала его, дула на бородку, вставляла снова — и он упирался на треть, как в стену. Замок был новый. Жёлтая латунь, ещё без царапин, на фоне серых от соли ворот он выглядел как чужой зуб. В левой руке у меня была спортивная сумка под банки. Отец в феврале просил забрать их с полки: сказал, что мать закатывала на четыре рта, а рот остался один, и огурцы пропадают. Я тогда не поехала, потому что квартал закрывали и я до восьми сидела с накладными. В марте отца не стало. Из четвёртого ряда, шлёпая по талой каше, шёл мужик в оранжевой куртке...

— А ну-ка убирайтесь из моего дома! Ваша родня только место на диване занимать умеет... Знаешь, я ведь каждый день выправляю вмятины на машинах. Ко мне в мастерскую пригоняют искореженные куски металла, а я возвращаю им первозданный вид. Я привык думать, что любую вмятину можно вытянуть, отшлифовать и закрасить так, что комар носа не подточит. Но жизнь оказалась куда сложнее автомобильного железа. Вмятину на человеческой душе, особенно если ее оставили самые близкие люди, не зашпаклюешь и не закрасишь...