Вера стояла у раскрытого окна своей кухни, когда услышала знакомый голос матери, доносившийся из соседского палисадника. Стеклопакет был приоткрыт ровно настолько, чтобы впускать свежий воздух июльского утра, но не настолько, чтобы пропускать комаров. Однако для голоса Антонины Степановны этой щели оказалось более чем достаточно. — …представляешь, Любочка, дочь разъелась до девяноста килограммов, поэтому муж ей изменил, — голос матери звенел с той особенной интонацией, которую Вера знала с детства: смесь осуждения, сожаления и плохо скрываемого торжества...

Конверт лежал на кухонном столе между сахарницей и хлебницей. Обычный белый конверт с пенсией. Я только вернулась с почты и не успела даже пальто снять. – Мам, ты чего его тут бросила? – Илона зашла в кухню в халате, с телефоном у уха. – Сейчас Ева придёт, схватит. Она схватила конверт, как будто он всегда был её. – Илон, подожди, – сказала я тихо. – Мне в этот раз надо оставить. Она замерла. Прижала телефон к плечу. – Что оставить? – Пенсию. Ну, часть. Мне нужно. Мне шестьдесят шесть. Я живу у дочери восемь лет...