Валентина Сергеевна приехала в четверг, хотя ждали её в субботу. Наташа ещё сидела в наушниках с чужим отчётом, когда в домофон сказали не «курьер», а «это я, открывай, а то у меня руки». За окном моросил октябрьский ковровский дождь. На балконе сосед сушил рыбу, и весь подъезд пах ею честнее, чем любым освежителем. Гриша был на смене. В сообщении, которое Наташа не успела дописать, стояло: «Мама в субботу. Неделю. Не паникуй». Неделя уже стояла на коврике. В плаще, с сумкой на колёсиках и свёртком, перевязанным кухонным полотенцем...

Кроссовки ещё не высохли, и пакет в руке у Таси был холодный и тяжёлый. Всю ночь она стирала их в тазу хозяйственным мылом, потому что Олеська Гришина сказала на физкультуре на всю раздевалку: — Фу, Мельникова, от твоих кедов пахнет, как из подвала! Девчонки захихикали, а Тася до вечера ходила с горящими ушами. Мама пришла со смены в одиннадцать, увидела таз и ничего не спросила: села на табуретку и уснула прямо в пальто. Отец в тот вечер домой не пришёл, как и почти каждый вечер с августа, когда закрыли завод...