Лена позвонила в девять вечера, когда я уже сняла с мамы памперс, перестелила, поставила чайник и села, наконец, на табуретку в кухне. — Тань, я перевела за сиделку. Половину. Ты потом скинь, сколько вышло за месяц, добьём. Я смотрела на чайник. Он начинал гудеть. — Лен. Сиделки не было. — Как не было? Мы же договорились, женщина эта, как её… — Светлана. Она была три дня. Потом сказала, что мама её не подпускает, и ушла. Я тебе писала. В трубке стало тихо. У Лены была такая особенная тишина — не растерянная, а перегруппировывающаяся...

Я держала в руках его старый кнопочный телефон и не могла вдохнуть. На экране светилось входящее сообщение двухлетней давности: «Спасибо за квартиру, Гена. Ты мой единственный». И дата. Четырнадцатое февраля. Я стояла в кладовке, между трёхлитровыми банками и старыми газетами, и мир вокруг стал каким-то ватным, будто кто-то убавил звук у жизни. Телефон был тёплый от моей ладони. Маленький, кнопочный, с потёртым корпусом. Тот самый, который Геннадий якобы выбросил два года назад, когда купил новый смартфон...