Дождь бил по стеклу, как мелкий горох. Я вытащил с антресолей коробку, сдул пыль, чихнул. Фотографии слиплись, края у них пожелтели, будто их держали над свечой. Я перебирал их медленно, и в груди что-то дёрнулось. На одном снимке я — маленький, в белой рубашке и красном галстуке, счастливый, потому что меня приняли в пионеры. Рот открыт, глаза блестят — кажется, вот-вот сорвусь с места и побегу. Я помню тот день до запаха. Из открытого окна тянуло мокрым асфальтом, а дома пахло нагретой гладильной доской и горячим утюгом...

Пахло всегда одинаково — гуталином, сыростью подъезда и какой-то несбыточной надеждой. Я помню этот запах даже сейчас, спустя сорок лет, когда прохожу мимо витрины с итальянскими диванами. Тогда, в восьмидесятые, мы не покупали мебель. Мы её добывали. Это был не поход в магазин, а поход за правом называться нормальной семьёй. — Вставай, соня, проспишь! — Отец тряс меня за плечо в шесть утра. — Сегодня «стенку» дают. Чешскую. Не простим себе, если пролетим. Я вскакивал, натягивал штаны, и мы выходили в промозглую темноту...