— Танька, открой... Это я. Не узнала, что ли? Пусти, ради Христа, я замерзаю... — хриплый, захлёбывающийся кашель разорвал тишину лестничной клетки, заставив содрогнуться тяжёлую металлическую дверь. Татьяна Николаевна замерла в прихожей с пакетом свежих продуктов в руках. Пальцы в тонких кожаных перчатках непроизвольно сжались. Голос за дверью был глухим, сиплым, надтреснутым, но интонации — знакомые до боли в сердце — она не спутала бы ни с чем на свете. Она медленно опустила пакет на обувную тумбу, подошла к двери и посмотрела в глазок...

Коробка конфет в плотной темно-синей бумаге с тисненой золотой лентой лежала на переднем сиденье. Максим забрал ее из кондитерской на Большой Садовой перед самым закрытием, отстояв вечернюю пробку на Ворошиловском. Алина любила именно этот сорт — с терпким темным пралине и вишней. В последние месяцы разговоры между ними дома сводились к обсуждению коммунальных счетов, графика химчистки штор и скрипа балконной двери, которую давно требовалось отрегулировать. Максим считал это естественным ходом долгого брака...