Рядом стоял Демид. Он примчался с лесопилки, бросив работу. Лицо мужа потемнело, скулы резко обтянулись кожей, а большие ладони бережно придерживали край тулупа, оберегая покой мальчика. Через час мы уже были в районной лечебнице. Пожилой местный хирург, знавший нашу семью не один год, долго осматривал Гришу за закрытыми белыми дверями. Когда врач вышел к нам в коридор, пахнущий лекарственным мылом и спиртом, он долго вытирал руки вафельным полотенцем и прятал взгляд от наших глаз. — Слушай меня, Демид Захарович, — произнес лекарь тихим глухим голосом...

Старенькая дедовская «копейка», натужно гудя перегретым мотором, вкатилась в границы Москвы, когда солнце уже утонуло в сизой дымке на западе. На календаре значился вечер воскресенья, 18 августа. В салоне пахло бензином, дорожной пылью и нагретым за день дерматином сидений. Магнитола, которую Саша с таким трудом вмонтировал в панель, молчала — батарейки в плеере окончательно сели, и кассета с «Наутилусом» зажевалась где-то на припеве. Но странным было не это. Странной была сама Москва. Город словно вымер...