Завещание лежало под клеёнкой не на моё имя. Чернила ещё не высохли. Я вернулась с фермы в обед, как каждый день, с мокрыми от талого снега ногами, и сперва увидела только угол клеёнки. Он топорщился над столом, а так он не топорщился никогда. Я привыкла к этому столу за сорок лет. Знала каждый его порез, каждое пятно от горячего чугуна. Утро в тот день было обычное. На ферме я раздоила последних коров, подмела проходы и поспорила с бригадиром Матвеем о сене. Ничего особенного. По дороге домой я ни о чём таком не думала...

Постоялица переставила мой образ в сени. Сказала: в горнице теперь я сплю. Я вошла с огорода, держа в подоле последние огурцы, и не сразу поняла, чего в избе не хватает. Потом глянула в красный угол. Там, где сорок лет висел образ Николая Чудотворца, белела голая стена. На ней остался светлый четырёхугольник. Он был чище остального, как на лице под снятой повязкой. В избе пахло сырой известью: видно, она успела протереть стену мокрой тряпкой. Образ нашёлся в сенях. Он висел на гвозде, где у меня обычно сохнет лук...