— Вы хоть понимаете, что натворили? — голос Алины сорвался на хриплый шепот, отчего побелевшие губы задрожали мелкой, неконтролируемой судорогой. — Вы понимаете, что там было? — Не кричи в моем доме, деточка, — Римма Васильевна даже не повернула головы от раковины, продолжая методично, с расстановкой скоблить ножом молодую морковь. Оранжевая стружка тонким слоем ложилась на мокрое дно эмалированной миски. — И дверью хлопать не смей. У меня давление со вчерашнего дня скачет, а тут ты со своими истериками с порога врываешься...

Когда Андрей вошёл в палату, я обрадовалась. За окном шел мокрый снег, мартовский, серый, липкий. В палате пахло лекарствами. Я лежала под тонким одеялом, прижимая ладонь к боку, и старалась не думать о завтрашней операции. На тумбочке стоял стакан воды, который я так и не выпила. Рядом лежал телефон. Когда дверь открылась, я подняла голову. — Андрюша… Он вошел и даже не улыбнулся. В одной руке держал телефон. На лице у него было такое выражение, будто он пришел не к женщине, которую два года называл своей, а в налоговую инспекцию...