— Свети, свети. Ей тридцать лет, она и нас с тобой переживёт. Яна говорила из проёма, внутрь не заходила и щёлкала ключами от машины: три коротких щелчка, пауза, ещё три. Нонна довела луч по кладке вниз, до бетонной отливки у пола, и только потом обернулась. — Стена общая, Ян. И она треснула. — Кирпич старый, он дышит. Всегда дышал. — Дышит он ровно. А тут пошло уступами. Трещина начиналась под самым потолком, в углу, где кладку насквозь прошли четыре анкера, и спускалась вниз ступеньками по швам — как лестница, у которой вынули перила...

— Марин, ну ты чего встала? Объедешь, там полтора метра свободных, тебе хватит. Виктор сказал это, не выпуская из рук моток чёрной ленты, и стоял так, будто это он кого-то великодушно пропускает. За его спиной, ровно на четвёртом месте у ворот, лежал штабель поддонов: серые, в мазуте, четырьмя высокими пакетами, перетянутые крест-накрест. Марина заглушила мотор, вышла и вытерла ладони о подол халата. Халат был пекарный, она даже не переоделась после смены: мука за день перебиралась с манжет на подол, и к вечеру там всегда светлела полоса...