В июне, когда Лера, обливаясь потом в тесной примерочной свадебного салона на Кузнецком, вдруг поймала в зеркале свое отражение она не узнала себя. Из зеркала на нее смотрела худая шатенка с огромными, как блюдца, глазами, в которых плескался не восторг, а загнанная вглубь паника. Платье было тяжелым, с жестким корсетом, который впивался в ребра, и многослойной юбкой, шуршащей при каждом движении, словно потревоженная змея. – Ну что, Лерусь, берем? – мама всплеснула руками. – Красавица! Павлик ахнет...

Её звали Нина Петровна. Так к ней обращались все, от мала до велика, даже те, кто был старше её. Она приехала в это село сорок лет назад — девчонкой с косичками, в ситцевом платье в горошек, сразу после педучилища. Её распределили сюда, как и многих тогда, по комсомольской путёвке, с горящими глазами и уверенностью, что она изменит мир. В кармане лежало направление, а в сердце восторг. Село называлось Глуховка. Название говорило само за себя: глушь, даль, от райцентра двести километров по грунтовке, которая летом пылила так, что не видно было сосен, а весной тонула в грязи по ступицу...