— Ты можешь хоть раз в жизни прямо ответить на вопрос? Я тебя спрашиваю, почему твоя мать называет меня Оксаной, а ты сидишь и молчишь. Игорь отложил телефон экраном вниз, медленно, словно взвешивал его в руке, и посмотрел на меня. Не на меня, а сквозь, как смотрят на пейзаж за окном электрички, когда не хочется вступать в беседу с соседом по купейному месту. За окном нашей кухни темнело, мартовский вечер наползал на дворы панельных девятиэтажек, и в стекле я видела собственное отражение. Бледное пятно лица, растрепанный пучок, старая футболка с вытянутым воротом...

— Эй, Чучело! Опять отцовский парус донашиваешь? Свистать всех наверх, а то утонешь в собственных обносках! — выкрикнул кто-то из матросов с причаленной баржи, со смехом сплевывая в воду. Родион подтянул тяжелые брезентовые рукава, которые упрямо сползали на ладони, мешая двигаться. Огромный отцовский штормовой плащ-дождевик висел на его худощавом теле серой промасленной палаткой, волочась по грязным доскам настила. Этот плащ достался ему от массивного отца и насквозь пропитался запахами старой олифы, мазута и тяжелой портовой работы...