Света помнит мать такой: усталой, раздраженной, ироничной. Между богатых бровей матери, Анны Ильиничны, навсегда легла глубокая поперечная складочка, морщина гордячки, так говорили в народе. Или – морщина гнева. Её это не портило – даже пикантно было. Морщина гордячки – звучит. А вот вдовий горб, бабий загривок или (фу, как обидно) климактерический холмик – совсем не «звучал» и уродовал материнскую шею. Она прикрывала свой горб волосами. Волосы у матери были богатыми, пышными. И прическа была пышная, интересная, во спасение, как говорится...

— Ты можешь хоть раз в жизни прямо ответить на вопрос? Я тебя спрашиваю, почему твоя мать называет меня Оксаной, а ты сидишь и молчишь. Игорь отложил телефон экраном вниз, медленно, словно взвешивал его в руке, и посмотрел на меня. Не на меня, а сквозь, как смотрят на пейзаж за окном электрички, когда не хочется вступать в беседу с соседом по купейному месту. За окном нашей кухни темнело, мартовский вечер наползал на дворы панельных девятиэтажек, и в стекле я видела собственное отражение. Бледное пятно лица, растрепанный пучок, старая футболка с вытянутым воротом...