— Снимаешь старые обои! — Я снимаю? — уточнила я, замирая с недонесенным до рта куском мяса на вилке. — Конечно. Я тебе всё лето уже расписала, — радостно возвестила золовка, припечатав ладонью пухлую общую тетрадь к садовому столу. Шашлык, заботливо впихнутый в меня пять минут назад под соусом бесконечной родственной любви, внезапно потерял свой вкус. Я приехала на воскресный пикник в честь покупки загородного дома, а оказалась на планерке, где меня без моего же ведома назначили главным исполнителем всех строительных фантазий...

Костяшки щёлкнули в тишине так громко, что у соседних весов обернулись мужики. «Тридцать четыре рубля восемьдесят копеек, — сказала Зина. — А не тридцать восемьдесят». Приказчик Еремей покраснел до ушей. Анфиса стояла рядом, держась за край телеги, и смотрела на снохины руки, будто видела их впервые. Зинаида Вершинина, питерская жена плотника Михаила, прожила в Устьянове лето при свекрови и знала её тайну: долг лавочнику Мохову, 23 рубля 20 копеек к Покрову, взятый позапрошлой зимой, чтобы не продавать корову...