Наталья узнала обо всём двенадцатого марта, в среду. Она потом ещё долго ловила себя на мысли, что отсчитывает время именно от этого дня, будто он разделил жизнь на до и после. Сын позвонил ближе к вечеру, сказал, что есть серьёзный разговор, и трубку повесил почти сразу, не дожидаясь расспросов. Наталья тогда ещё подумала, что либо беда на работе, либо влип во что-то серьёзное. Кредитов набрал или машину разбил. Двадцать шесть лет всё-таки — возраст такой, когда вроде взрослый, а поступки порой как у подростка...

Дождь барабанил по стеклу балконной двери, превращая вечерний город в размытую акварель. В квартире Кондратьевых пахло ужином и той тяжелой, вязкой тишиной, когда все слова уже сказаны, но проблема осталась. Виталий сидел на краю дивана, механически скручивая в трубочку край газеты, которую уже давно не читал. Его левая рука, от локтя до пальцев, была покрыта россыпью розовых, шелушащихся пятен. Они не чесались, но выглядели отталкивающе — словно кто-то небрежно разбрызгал по коже бледно-розовую краску, которая начала отслаиваться...