Её натёрли маслами, расписали хной и повели к султану. Айше боялась, но надеялась. Джансель осталась ждать. И не знала, что за дверью, в конце коридора, стоит та, кто давно перестала надеяться. Хамам дышал паром. Густым, тёплым, пахнущим розовым маслом и горячим камнем. Свет масляных ламп плавал в этом паре, дробился на мраморных стенах, стекал по ним мутными золотыми каплями и делал всё вокруг нерезким, зыбким, словно мир за пеленой мокрого шёлка. Айше сидела на краю чаши. Плечи опущены. Руки сложены на коленях, пальцы переплетены, и костяшки белые от напряжения...

Йорго знал о квартале больше, чем кади. Но кади записывал, а Йорго забывал. И это «забывал» кормило его семью вернее, чем лезвие. Утром в цирюльне пахло лавандовым мылом и горячей водой. Костас, подмастерье, грел полотенца на жаровне и вертел в руках край ткани так, будто хотел из него что-то выжать. Но выжимать было нечего: полотенца были сухие. – Костас, не мни. Положи, – сказал Йорго, не оборачиваясь. Он стоял у зеркала и правил бритву о кожаный ремень. Зеркало было старое, с трещиной в левом...